Николай Гумилёв: нордический гений
Наш мир есть арена постоянной и непримиримой борьбы, в ходе которой человек противостоит различным внутренним и внешним обстоятельствам: врагам своей страны, своим врагам, стихиям, житейским трудностям, собственным слабостям и порокам. Именно борьба укрепляет личность, собирает ее воедино, учит преодолевать несовершенство мира и его агрессивное давление.
Поэтому любое полноценное искусство обязано отображать реалии борьбы, ставить их в центр творчества. И конечно, на первом плане здесь должна стоять героическая, воинская тематика, ибо ратное дело выражает суть борьбы полнее и ярче всего на свете.
К сожалению, русское искусство последних двух столетий, взывает к теме героизма не столь звучно и радостно, как следовало бы - и это при все при том, что сам героизм есть дух и плоть нашего национального существования! Мы не имеем ввиду многочисленные литературно-художественные "агитки" советского времени - они очень часто несут в себе потрясающую по мощи энергетику, но речь то идет об Искусстве с большой буквы. Возьмем отечественную поэзию, чья вдохновляющая сила даже слишком очевидна. К сожалению, и она не пронизана светом героизма в полной мере. Классическая традиция Пушкина, Лермонтова, Есенина и других основана на лиризме, который пробуждает многие светлые чувства, но находится в отдалении от героики. Классики почти всегда обходили стороной тему борьбы, мир казался им чем-то предельно гармоничным, лишенным тревожности. Совершенно очевидно, что такая поэзия, наряду с положительными качествами, содержит в себе и много чего отрицательного. Она ослабляет волю человека, делает его слишком открытым для внешних влияний, побуждает только любить, забывая о неизбежной ненависти. Порой в творчестве наших поэтических "зубров" явственно видится нечто южное, расслабленное, ветхое, нечто до отвращения слащавое и до изумления изнеженное.
И на этом фоне особое звучание приобретает творчество Николая Степановича Гумилёва (1886 - 1921) - поэта, сумевшего соединить блистательную, солнечную гениальность с воспеванием рыцарской героики. Его стихотворения практически полностью лишены сентиментальности, присущей лиризму (хотя он и касался многих тем, интересовавших лириков), зато они насыщены некоей грозной, огненной ритмикой, отрезвляющей и опьяняющей одновременно.
Мистическая героика проходит через все творчество Гумилёва. Она содержится даже там, где вообще нет никакой воинской тематики - все равно везде присутствует воинственный романтизм и оптимистическая трагедийность. У Гумилёва все окрашено в яркие, но суровые цвета, везде (пусть дело касается и Африки) происходит явление древнего Северного Мифа. И в этом его творчество чрезвычайно схоже с творчеством художника Константина Васильева, также стоящего особняком на фоне всеобщего "лиризма".
В первую очередь поэзия Гумилёва - это поэзия воина, витязя. Он идеализирует войну, причем идеализирует в прямом смысле слова, показывая ее как религиозно значимое действо.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны,
Серафимы, грозны и крылаты,
За плечами воинов видны.Тружеников, медленно идущих
По полям, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.("Война")
Гумилёв восхищался ратным ремеслом, воспевал его. Не жестокость, не политические цели войны, а именно красоту военной бури, пробуждение на поле боя высочайшей духовности, пламенного героизма. Тут и чисто аристократическое отношение к войне, как к главной профессии, и сугубо традиционалистское стремление показать духовный смысл военного делания.
Гумилёв никогда не писал т.н. "ура-патриотических" стихотворений. Война интересовала его в качестве духовного опыта, ставшего частью собственного существования. Он знал о чем пишет, ибо сумел максимально реализовать себя как воина. Уйдя на фронт добровольцем и служа в кавалерии, дворянин Гумилёв заслужил двух "Георгиев" 2-й степени, "Владимира" с мечами, был контужен. По воспоминаниям сослуживцев, не существовало такой опасной разведки, в которой он не пожелал бы участвовать. Однажды Гумилёв и еще двое военнослужащих попали под обстрел немецких пулеметов. Спутники поэта поспешили укрыться от огня, а он остался на открытом месте и принялся зажигать папиросу. И лишь закурив, Гумилёв прыгнул в окоп.
Подобное поведение в высшей мере присуще литературно одаренным людям, склонным к радикально-эстетическому восприятию мира. Так же вел себя на войне писатель-традиционалист Эрнст Юнгер. Так же утверждал себя известнейший русский реакционер-эстет Константин Леонтьев, принявший участие в Крымской войне. Во время высадки неприятельского десанта в Керчи он спокойно сидел на балконе гостиничного номера, пил кофе и курил сигару. Окружающая суматоха, близкая к панике, не задевала его. Леонтьев вспоминает об этом: "Я был в упоении…направо от нас тянулась бесконечно вдаль холмистая зеленая-презеленая степь… На синем небе не было ни облачка… Крымские жаворонки пели и пели…взлетая все выше… Их было множество, а трава на степи была очень свежа, майская трава еще ничуть от жары не желтеющая, - высокая, душистая, густая… Природа и война! Степь и казацкий конь верховой! Молодость моя и чистое небо!… Жаворонки, эти жаворонки, о, Боже! И, быть может, еще впереди - опасность и подвиги!… Нет! Это был какой-то апофеоз блаженства."
Такой риск может показаться бессмысленным и это, пожалуй, будет верным, если брать в расчет жизненную ситуацию обычных (в плане искусства) людей. Что же касается художественных натур, то их риск всегда осмыслен. Они ищут мотивацию творчества, прямо вытекающую из эстетического переживания окружающей действительности. Совершая красивый поступок, они, в любом случае, "схватывают" еще один "фрагмент" мира, достойный воспевания, служащий богатейшим источником для творчества.
Воинская поэзия Гумилёва вскрывает глубины духа, а не касается "внешней", "физической" стороны дела. война для него - инициатическое действо, пробуждающее духовное начало, во многом потерянное современным человеком.
Как могли мы прежде жить в покое
И не ждать ни радостей, ни бед,
Не мечтать об огнезарном бое,
О рокочущей трубе побед.Как могли мы… Но еще не поздно,
Солнце духа наклонилось к нам,
Солнце духа благостно и грозно
Разлилось по нашим небесам.Расцветает дух, как роза мая,
Как огонь, он разрывает тьму,
Тело ничего не понимая,
Слепо повинуется ему.("Солнце духа")
Данные строки великолепно гармонируют со строками из гумилевских "Записок кавалериста": "Вот мы, такие голодные, и замученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою потому, что нас принудил к этому дух, который также реален как наше тело, только бесконечно сильнее его…"
Согласно Гумилёву, человек, охваченный экстазом битвы, одухотворяет свое тело, поднимая его над голой материальностью.
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого. Что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.("Наступление")
Война представлялась Гумилёву одним из средств обожения человека, раскрытия его духовного потенциала с целью соединения с Абсолютом, достижения оптимального существования по ту сторону земной жизни. Он указывает на воинские заслуги как на добродетель, ведущую в райские кущи. В одном из стихотворений, моля св. апостола Петра о спасении своей души, Гумилёв желает:
"Георгий пусть поведает о том,
Как в дни войны сражался я с врагом."("Рай")
Смерть на поле боя он считал прямым путем духовной реализации, обретения рая.
Есть так много жизней достойных,
Но одна лишь достойна смерть,
Лишь под пулями в рвах спокойных,
Веришь в знамя Господне, тверд.И за это знаешь так ясно,
Что в единственный, строгий час,
В час, когда словно облак красный,
Милый день уплывет из глаз, -Свод небесный будет раздвинут
Пред душою и душу ту
Белоснежные кони ринут
В ослепительную высоту.("Смерть")
Здесь слышится перекличка со средневековыми представлениями о том, что павший в бою попадает в рай, достигая истинного бессмертия. Собственно, сама жизнь воина и есть его религиозное подвижничество. В стихотворении "Видение" больному воину являются святые - Пантелеймон и Георгий. Первый исцеляет измученного, зовет его на ратный подвиг, укоряет за какую-то слабость, недостойную бойца, скорее всего - за желание бросить ратное ремесло и заняться аскезой.
От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
Но сильного слезы пред Богом неправы,
И Бог не слыхал твоего отреченья,
Ты встанешь заутра и встанешь для славы.Гумилёв принципиально отказывается придавать своей поэзии лирические формы. Она, как уже отмечалось, чужда лиризму. Критики справедливо отмечали, что его нельзя представить плачущим по-пушкински или по-лермонтовски. Гумилёву не нужны печаль, сентиментальность, он видит суть собственного существования в яростном напоре, во многом вытесняющем остальные чувства. Во всех его стихотворениях присутствует один тот же героический настрой.
И тот же самый настрой проходит через всю реальную жизнь Гумилёва, который сознательно выбирал героику риска и преодоления: и в Африке (во время своих путешествий), и на полях первой мировой войны, и, безусловно, под пристальным оком властителей подсоветской России. Поэтически это выражено одним неизвестным сочинителем, посвятившим Гумилёву такие строки:
На львов в агатной Абиссинии,
На немцев в каиновой войне,
Ты шел - глаза холодно синие,
Всегда вперед, и в зной, и в снег.Гумилёв желал максимально возвыситься над пошлой обыденностью - и в жизни, и в смерти.
И умру я не на постели
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь жуткой щели,
Утонувшей в густом плюще.Чтоб войти не во всем открытый
Протестантский прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь,
И блудница крикнут - вставай!("Я и Вы")
В принципе, предсказание сбылось - русский, нордический поэт-воин умер "не на постели". Он погиб как герой-мученик - от рук большевицких палачей.
В любой другой стране правые, традиционалисты давно бы уже сделали из такого поэта культовую фигуру, символ романтического Сопротивления бездушной, механической Системе. Увы, русские правые, зачастую возвеличивающие западных авторитетов или тупо жующие жвачку нашего буколического лиризма, молчат о Гумилёве, нордическом гении России, который, может статься и есть "наше все".
Гумилёв и Васильев пока одиноки, никто еще не сумел встать вровень с ними. И это понятно, ведь они больше принадлежат новой России, которую еще никто не видел, России, полностью свободной от бабского слюнтяйства, от декадентства, от расхлябанности. Возникнет ли она когда-нибудь? Что ж, это зависит только от тех немногих, кто еще может восхищаться стихами Гумилёва.
Я вежлив с жизнью современную,
Но между нами есть преграда
Все, что смешит ее, надменную
Моя единая отрада.Победа, слава, подвиг - бледные
Слова, затерянные ныне,
Гремят в душу как громы медные,
Как голос Господа в пустыне.("Я вежлив с жизнью современную")
июль 2000 г.
