Традиция и национал-большевизм: критика справаПеред тем как начать разговор на обозначенную тему, сразу уточню - для меня современный национал-большевизм и евразийство являются одним и тем же идейно-политическим феноменом, причём этот феномен чётко персонифицируется в лице А. Дугина - поэтому спор с национал-большевизмом (сиречь с евразийством) есть спор, прежде всего, с Дугиным.
Дугин, несмотря на не очень-то глубокую (хотя в общих чертах и правильную) критику многих национал-радикалов, несомненно, весьма талантливый мыслитель. Ему, в отличие от большинства бессистемно рефлексирующих патриотов, удалось осознать необходимость придания своей идеологии мощной методологической базы. Таковой он выбрал марксизм, что в определённом плане понятно, ведь Маркс (опять же, невзирая на ругань пещерной патриотии) создал в своё время прочную методологическую систему. Ещё в 1996-1998 гг. Дугин и его последователи фактически реабилитировали марксизм, хотя и попытались существенно обогатить его мистицизмом и державностью (наиболее яркий пример - статья Дугина "Парадигма конца"
в 9-м номере "Элементов"). Насколько это удалось? По моему мнению, национал-большевизм так и не сумел стать чем-то, превышающим уровень одной из версий классического марксистко-ленинского большевизма - несмотря на претензию создать некий синтез "левого" и "правого". Ничего принципиального нового, если не считать фразеологии, они так и не предложили. При этом я убеждён, что национал-большевики вполне искренне считают свою фразеологию неким "третьим путём" между ортодоксальным большевизмом и либеральным Модерном. Действительно, на первый взгляд, складывается впечатление об альтернативности евразийства, ведь национал-большевики за религию, за национализм, они призывают "произвести глобальную ревизию всего левого дискурса - от утопического социализма эпохи европейского Ренессанса и Просвещения до современного неомарксизма" (А. Малер). Но это только на словах. В реальности же происходит метафизическое оправдание вполне ортодоксального большевизма.
В принципе, национал-большевизм позволяет полнее увидеть метафизический смысл большевизма, лучше понять, какие символы и нездешние силы стоят за этим направлением, а самое важное - отчётливее осознать его сущностное единство с либерализмом. И тут надо ответить на вопрос: "А в чём метафизическая сущность коммунистического учения?" Для этого необходимо взглянуть на данную проблему с точки зрения традиционной социологии и традиционной космогонии. Такой подход более чем оправдан, ибо традиционное мышление не разделяет столь резко социум и его физическую среду, как сие делает современная наука. Социальное здесь соответствует космическому, а космическое - социальному. Конкретно - четыре касты (брахманы-жрецы, кшатрии-воины, вайшьи - ремесленники, крестьяне и торговцы, шудры - слуги и наёмные рабочие) соответствуют четырём стихиям (воздуху, огню, воде и земле). Первые две касты и стихии являются символами неба, вторые - земли (в значении низа). Жрецы связаны со стихией воздуха, их духовность (сравни - "дух" и "воздух", "дуновение") жёстко ориентирована на небо. Стихия воинов - огонь, они стремятся охватить и небо, и землю подобно тому, как почитаемая ими кровь (красная, огненная жидкость) синтезирует духовное и телесное ("Кровь есть душа" - Библия, Книга Бытия). Вайшьи (особенно буржуа, т. е. элита "третьего сословия") символически выражают реалии водной стихии - денежная стихия такая же подвижная, слабофиксированная, ликвидная. Наконец, шудры соответствуют грубой, малоподвижной, косной земле и всему тому, что добывается из земли. При этом положение низов "третьей касты" весьма двойственно. Крестьяне и ремесленники обладают пусть и небольшой, но собственностью, и с этой стороны они ближе к буржуазии, но одновременно эти социальные группы заняты физическим трудом, обрабатывая землю и её продукты, что ставит их на одну доску с пролетариями. Эту двойственность в своё время хорошо подметили классики марксизма, теоретики четвёртой касты, рассматривавшие крестьянство как мелкую буржуазию, сочетающую трудовое и буржуазное начало (отсюда, кстати, такое глубинное недоверие к крестьянству со стороны последовательных коммунистов). С известной долей осторожности можно причислить крестьян и ремесленников к шудрам, или, по крайней мере, признать переходный характер их социального положения.
Взаимоотношения четырёх каст, равно как и взаимоположения четырёх стихий, могут быть гармоничными, а могут отличаться враждой. Так, жаркий и сухой воздух способствует огненной стихии, а холодный и влажный - нет. Вода может кормить почву, а может и затапливать её. И так далее, и тому подобное. Вместе с тем, при всём многообразии вариантов ясно, что наименее совместимы огонь и вода, т. е. касты кшатриев и вайшьев. Последние, например, как огня боятся войны, упорно отстаивая пацифистские и полупацифистские ценности. Знаменитое противопоставление Героя и Торгаша здесь более чем показательно.
Поэтому, с точки зрения "сакральной науки", можно и нужно говорить, в первую очередь, о противостоянии Огня и Воды. Евразийцы же переносят центр тяжести на борьбу Воды и Земли, т. е. Моря и Суши. Вообще, их абсолютизация геополитики, с её анализом вертикальной плоскости Земли крайне показательна - в данном случае заметно сугубо материалистическое стремление (очевидно, неосознанное) поставить землю выше неба.
Так что же, может быть противостояние Земли и Воды есть досужая выдумка евразийцев? Нет, конечно. Евразийцы совершенно верно отметили наличие данного конфликта, просто они сделали из него совершенно неверные выводы. Указанное противостояние является не противостоянием Традиции и анти-Традиции, оно есть противостояние двух анти-Традиций, двух материалистических мировоззрений, одно из которых, либерально-капиталистическое, ставит на первый план биологию, другое, пролетарско-коммунистическое - грубую материю.
Капитализм есть общество потребления, ставящее своей главной целью полное удовлетворение потребностей человеческой плоти, и потому его можно со всем основанием назвать социал-биологизмом (любопытна и показательна связь с водной стихией - известно, что тело человека на 80% состоит из воды). Как социально-экономический и политический строй он намного эффективней коммунизма, т. к. ставит во главу более организованную форму материи - живую природу. А вот коммунизм превозносит т. н. материю - "объективную реальность", представляющую собой совокупность всего вещества, в котором разум и жизнь выступают лишь компонентами некоего абстрактного, неразумного и неживого космического чудища. Коммунисты, правда, всегда пытались доказать, что они отличают вещество от материи, но все эти попытки выглядят неубедительно, слишком уж косна и неподвижна их "объективная реальность", которую смело можно сопоставить с самым тяжёлым элементом космоса - с землёй. Вот к этому-то материализму почвы и привязано евразийство с его культом географии, органично дополняющим грубый "вещизм" откровенных коммунистов.
В области конкретной практики цивилизационного строительства капитализм убедительно доказал своё преимущество, противопоставив коммунизму более гибкие и действенные, но сущностно одинаковые средства. Вот сейчас-то нам и понадобится порассуждать на тему плана и рынка, которая столь любима национал-большевиками и которую они кладут в основу своего деления на левых и правых в экономике. Дугинская концепция, как известно, объявляла ориентацию на рынок "правизной" в экономике, а план, напротив - "левизной". В то же время правизна в политике означала стремление к консерватизму (иерархии, единоначалию, державности), а левизна - к демократизму и либертарианству. Идеал национал-большевики видят именно в сочетании политической правизны и экономической левизны, отождествляя этот синтез с консервативной революцией. Понять, почему Дугин причислил рынок к правым ценностям сложно, хотя и можно, ведь старый, архаический консерватизм часто апеллировал к свободе хозяйственной деятельности, подчас полемизируя с либералами, считая их воззрения слишком уж унификаторскими. Малер дополняет Дугина, обращая более пристальное внимание на генезис "консервативного либерализма" и связывая его с влиянием рыночных отношений на поздние монархические режимы. "В экономике "правыми" являются сторонники рыночной, т. е. капиталистической системы, которая набирала силу в 17-18 вв., пользуясь полным невниманием традиционной власти (церкви и монархии), которая сама органично встраивалась в неё. Но на определенном этапе обнаружилась полная невозможность сочетать Традицию и Рынок, и силы капитализма (буржуазный класс) востребовали идеологического и политического выражения своих интересов, которое они получили в идеологии "либерализма". Здесь необходимо подчеркнуть, что "либерализм" изначально именно экономическая идеология - идеология свободных экономических отношений, свободы торговли. "Левыми" в экономике, соответственно, являются сторонники подчинённой, регулируемой, плановой экономики, которая нашла свое наиболее общее идеологическое оформление в "социализме" и его радикальной версии - "коммунизме"". Однако, в том то и дело, что либерализм отнюдь не основан на свободе экономической деятельности. Напротив, он представляет собой самое тоталитарное направление, доводящее планирование до своего абсолюта. То, что на первых порах либералы распространялись о полной свободе предпринимательства и фритредерстве, никого не должно обманывать, это, опять-таки, всего лишь фразеология, при помощи которой капиталистический уклад избавлялся от средневековой, феодальной регламентации. И как только он от неё освободился, то в его недрах немедленно началось создание мощнейших регламентирующих структур - монополий. Они существеннейшим образом ограничили свободу конкуренции, откровенным образом диктуя цены на определённые виды продукции. К этому ещё надо прибавить активность крупных банков, направляющих основные кредитные потоки в нужные отрасли и к нужным предпринимателям. Прямо-таки вопиёт о тоталитарной сущности капитализма т. н. "маркетинг", предполагающий создание потребностей у потенциальных покупателей. Вдумаемся, целью экономики является не столько удовлетворение потребностей, сколько их планирование с целью обогащения рекламодателей! Это уже не говоря об активном использовании в капиталистическом мире индикативного планирования и откровенного вмешательства государства в хозяйственную жизнь крупного капитала - естественно, с целью облегчения его существования (например, довольно часто применяются национализация убыточных отраслей, их "капремонт" и последующая реприватизация). Чем не плановая экономика? Несомненно, она более гибка по сравнению с экономикой социализма, ибо отводит определённое место свободе хозяйственной деятельности и учитывает стихийные факторы, неизбежные в экономике. Но, самое главное - либерализм создаёт впечатление соответствия собственному названию, да так лихо, что многие борцы с либерализмом (в том числе и нацболы) стали жертвой этого крупномасштабного обмана.
Либерализм, если отрешиться от множества "левых" и "правых" штампов, есть наиболее утончённая и действенная форма тоталитаризма. Помимо экономической тирании, он так же, как и его откровенный красный собрат (но только более гибко), предполагает и тиранию политическую. Манипулирование сознанием - лучшее тому подтверждение - оно, вне всякого сомнения, должно считаться наивысшей степенью насилия. Кстати, именно это манипулирование, осуществляемое грандиозными медиа-"империями", и скрывает от внимания, а самое печальное - понимания общественности наличие откровенного либерального террора против идеологических противников либерализма, которые подвергаются уголовным преследованиям, либо "более мягкому" административному давлению посредством "запрета на профессии" (ФРГ) или "информирования о неблагонадёжности" (США).
Более того, либерализм, который клянётся в приверженности правам человека, личности, индивидуума - практикует самый настоящий, хотя, опять же, замаскированный, коллективизм. Личность при капитализме не расцветает, не развивается, но, напротив, обезличивается. Знаменитый "индивидуум" либерального общества является не личностью, но единицей из числа некоего математического абстрактного множества, отличающейся от других единиц лишь количественно. Либерализм делает всех похожими друг на друга, стирая социальные (в первую очередь, сословные), национальные, религиозные, культурно-бытовые (единая одежда, стиль поведения и т. д.) и даже половые отличия. Получается. что либеральный "индивидуум" полностью растворен в коллективе и наилучшим образом реализует коллективистские черты "левых" и "правых" тоталитаристов - наивных оппонентов либерализма.
Либеральное общество - тоталитарно, но традиционное общество - плюралистично. Я намеренно употребляю именно этот, скомпрометированный в глазах традиционалистов, термин для того, чтобы ярче выразить свою мысль. Разговор ведётся, естественно, не о лживом либеральной "мифе" почти полного плюрализма (которого никогда не было и не будет), но о наличии в мире Традиции действительного и ответственного плюрализма, предполагающего диалектическое сочетание единства и многообразия-разнообразия. Для всего человечества это разнообразие означает резкое отличие друг от друга религий, этносов, государств, культурно-исторических типов (при единстве в творящей энергии Божества). Для каждой же из перечисленных "общностей" - резкое различие социальных (сословных) миров и исторических регионов (при единстве веры, крови, языка, территории и т. д.). Всё это вытекает из сути различных религиозных (глубже - эзотерических) традиций, которые, так или иначе, видят в Абсолюте не что иное как Божественное, в высшей степени чудесное, многообразие. Абсолют в оптике этих традиций есть и бытие, и небытие, и в то же время - ни то и ни другое. Он вообще - не это, и не то. И он же характеризуется сотнями и тысячами имён. Действительно, разве можно свести абсолютное и запредельное начало к какому-либо одному или нескольким знаменателям? Разумеется, нет.
И коль скоро тварный мир подобен миру Божественному, то его устроители обязаны усиливать разнообразие социальных отношений. И экономика - не исключение. Если либерализм и коммунизм пытаются свести всё многообразие хозяйственных институтов к частной или государственной собственности (показательно акционирование по западному образцу, имеющее своей целью превратить максимально большое количество людей в мелких капиталистов), то традиционное общество характеризуется наличием множества форм собственности. Здесь не имеется в виду пресловутое "равенство всех видов собственности" (такое же мифическое, как и полный плюрализм либералов) - какой-то из видов собственности всегда будет преобладать - преобладать, но не подавлять. Так, средневековая цивилизация предполагала преобладание крупного частного (некапиталистического) помещичьего хозяйства, однако, наряду с ним успешно существовали и другие виды собственности: мелкое крестьянское хозяйство, артельное коллективное хозяйство, корпоративно-ремесленное хозяйство, частное (мелкое и крупное) торговое хозяйство, государственное хозяйство. Все они были относительно суверенны - при верховенстве государства, точнее - Государя.
Как видно, сводить противостояние Традиции и Модерна в экономике к противостоянию плана и рынка абсолютно неправильно, т. к. план и рынок - это экономические инструменты, необходимые любому общественному строю так же, как необходимо денежное обращение или система кредита. Всё дело в их использовании. Забвение хотя бы одного из них ведёт к элементарному краху всей цивилизационной системы. Загвоздка в том, что на самом-то деле ни план, ни рынок неустранимы из экономики, просто их могут не замечать, а это уже чревато выходом из-под контроля - с последующей аннигиляцией системы. Так, советизм всего лишь объявил об абсолютной плановости, но рынок никуда не исчез, он просто был загнан в совершенно немыслимый формат существования. Посмотрите на цифры плановых заданий первой пятилетки, сравните их с цифрами выполнения, и вы поразитесь несостыковке. Практически в каждую пятилетку заранее намеченные рубежи не совпадали с достигнутыми - сказывалась экономическая стихия. Но даже не это страшно.
Сталинская мобилизационная система решала задачу спешного создания мощной индустриальной базы, необходимой для успешного ведения войны, и, в перспективе - восстановления разрушенной мирной экономики. Как только эти задачи были выполнены, возникла необходимости известной децентрализации, ибо постоянно работать в режиме мобилизации просто невозможно. Надо было создать компактный частный сектор, хотя бы - в сфере услуг. Но вместо этого произошло сохранение прежней госмонополии - при ослаблении реального контроля со стороны государства, которое уже не могло выдерживать прежние темпы. В результате, в хрущёвско-брежневское время возникла настоящая альтернативная - частнокапиталистическая - экономика. Возникла она в подполье (т. н. "теневая экономика"), однако, её обороты (примерно 80 млн. рублей - почти полбюджета) свидетельствуют в пользу того, что в 70-80-х гг. мы имели самый настоящий классический рынок, только рынок, неконтролируемый государством и в полной мере работающий против страны и народа. Собственно говоря, сама буржуазная революция 1991 г. имела мощнейшую социальную базу в лице вполне сформировавшегося отечественного криминального капитала. После этого быть большевиком и говорить о "теряющей авторитет монархии и теократии", которые "аккуратно сочетались с набирающими силу рыночными отношениями" (Малер) не очень-то корректно.
План и рынок должны сочетаться и поддерживать разнообразие всех видов собственности (при ограничении капитала и приоритете артельного коллективизма), причём само плановое регулирование необходимо строить как "плюралистическую" систему, в рамках которой составление плановых заданий осуществляется с учётом мнения предприятий, их руководителей и работников.
Теперь надо просмотреть ещё один евразийский "триллер" - "противостояние Труда и Капитала". В оптике дугинизма эти две категории также приобретают характер манихейских Света и Тьмы, хотя в реальности снова имеют место быть необходимые экономические инструменты. Они, впрочем, тоже могут приобрести характер чего-то опасного и вредного, если их использовать не во благо, а во вред, абсолютизируя одну из функций экономического целого.
Ведь что такое столь пугающий наших левых капитал? Грубо говоря, это деньги, увеличивающие стоимость посредством выполнения хозяйственных операций. Или ещё грубее - это деньги, приносящие прибыль в виде денег. Без капитала немыслима экономика - как, например, обеспечить промышленное развитие без вложения туда капиталов (вспомним столь часто встречающееся слово "капиталовложение"), которые создают новые, столь же необходимые капиталы? Очевидно, что здесь нет ничего пугающего. Но это, конечно, до тех пор, пока капитал ориентирован на увеличение массы конкретного продукта. Если же он функционирует ради себя же самого, тогда начинается абсурд. Деньги, ставшие целью экономики, а не её средством, сводят к некоей адской бессмыслице - нечто, не имеющее особой ценности само по себе (бумажки, металлические кружочки, пластиковые карточки и т. д.) превращаются в идеальную ценность. То есть, происходит радикальная фальсификация природы и вообще - Богом сотворённой реальности. Капитал с маленькой буквы становится тем самым Капиталом, который снится большевикам в их кошмарных снах. Но, повторюсь, сам по себе капитал (как и сам по себе рынок) не есть нечто отрицательное. Отрицательное же значение может приобрести абсолютно всё, если его доводить до абсурда. Например, жизнь, понимаемая как вечное физическое существование, или хотя бы как абсолютная ценность. Так, православные богословы вполне определённо указывают на то, что если бы не было смерти, падший человек безмерно укрепился бы в своих грехах.
Против Капитала с большой буквы есть одно весьма действенное средство - ограничение капитала, который пишется с буквы маленькой. Огромные объёмы финансово-промышленных ресурсов всегда представляли собой весьма реальную угрозу раздавить своей массой личность владельца, превратить его в раба денег, навязывающего свое извращённое понимание реальности другим людям. Поэтому, необходимо ликвидировать крупный капитал и ввести строгий (но не тоталитарный) контроль за капиталом средним и мелким (финансовый капитал следует отменить полностью).
Далее следует "лучезарный Труд". Это тоже средство, конкретно - задействование капиталов, орудий, знаний и т. д. в целях преобразования окружающей человека среды. Труд не может противостоять капиталу, ибо сам капитал возникает в результате труда, речь должна идти лишь о приоритете труда над одним из своих следствий. Причём, обе реальности вполне возможно рассмотреть с "точки зрения" друг друга. Так, труд является (в определённом смысле) овеществлённым капиталом, а капитал - соизмеренным трудом. Труд также может принять характер чего-то инфернального, причём в этом случае он становится оборотной стороной того самого вредоносного Капитала.
Абсолютизация труда в сущности есть сугубо буржуазное явление и в социализме оно возникло как некое отражение реалий капитализма (коммунизм вообще "выполз" из капитализма - из его рационалистической философии Просвещения и классической политэкономии). Ведь именно в недрах протестантизма (главным образом, кальвинизма) родилась особая буржуазная этика, возвеличивающая длительный и упорный, можно даже сказать, аскетический труд ради накопления.
Лишь на первых этапах развития капитализма, да и то - в глазах индустриальных рабочих, капиталист представлялся этаким пузатым бездельником. В реальности же это - деловой и энергичный человек, проводящий большую часть времени за интенсивным трудом. В огромном количестве случаев капиталист живёт как самый настоящий аскет, существенно ограничивающий себя в удовлетворении материальных потребностей. Весьма распространён образ бизнесмена, питающегося кашкой и калорийными таблетками, бизнесмена, для которого предметы роскоши являются лишь атрибутами, символизирующими его отдаленность от массы "низших существ". Конечно, такой тип капиталиста не является единственным, но его наличие говорит о многом.
В традиционном обществе труд не считался чем-то абсолютным. "Лень" имела не меньшее значение, ибо она давала возможность сочетать накопление (материальных и духовных ценностей) с их ритуальным растрачиванием. Труд был равнозначен празднику (ср. "праздник" и "праздность"), во время которого человек уподоблялся Солнцу и Абсолюту - щедро и безвыгодно тратящему свою творящую энергию. Традиционное общество с его храмовой и аристократической роскошью, с грандиозными частыми праздниками (особенно выделяются пиры русских князей, на которых осуществлялись огромные траты запасов продовольствия) было обществом мистическим, иррациональным. Поэтому-то вожди протестантизма, давшего начало рационалистическому капитализму, и накинулись с такой яростью на роскошь и великолепие средневековой цивилизации, разоблачая её с позиций трудового, прямо-таки большевистского аскетизма. Кстати, не случайно кумир наших национал-большевиков Э. Никиш был в таком восторге и от большевиков, и от протестантов - сказалось его сугубо рационалистическое мышление, которое вполне может сочетаться с самым пламенным национализмом (но в этом случае уже не может идти разговор о традиционализме). Для меня такие симпатии к протестантизму просто непонятны, как, впрочем, непонятны и симпатии нацболов к старообрядчеству, породившему из своей среды такое огромное количество буржуазных либералов.
Как очевидно, основные "оппозиции" национал-большевизма не носят характер какого бы то ни было антагонизма. Точно так же и сам большевизм ("простой" и "национальный") ни в коей мере не является оппозицией капитализму - он капитализм, но только - государственный и примитивный. А капитализм есть коммунизм - буржуазный и рыночный, гибкий и эффективный. Вспомним-ка слова наших обывателей о том, что де на Западе и построен настоящий капитализм. Вспомним и то, с какой лёгкостью эти обыватели поменяли красную "веру" на веру в зелёный доллар. Так что же, неужели снова катить с горы Красное Колесо, которое, как выяснилось, катится действительно вниз - в капиталистическое болото, гасящее любое огненное чувство?
февраль 2001 г.
