Русские националисты начала XX века и социализмОдной из важнейших ошибок русского национального движения было и продолжает быть недостаточное внимание к социальным вопросам, которое почти всегда совпадает с примиренческим отношением к капитализму - наиболее опасному виду антитрадиционной субверсии. События последних десяти лет показали, что коммунизм (ранее казавшийся самым монструозным орудием подрывных сил) представляет собой весьма нестабильную политико-экономическую систему, которая фатально зависит от мировой плутократии. Сегодня правым радикалам необходимо разработать радикально-антикапиталистическую программу социальных преобразований, сочетающую Традицию и модернизацию. Но для этого нужно изучить опыт наших предшественников - дореволюционных русских националистов - с тем, чтобы избежать повторения их ошибок.
"Лавинообразное" распространение социалистических идей, стремительное становление основных левых политических структур, резкое вовлечение социальных низов в процесс напряженного противостояния составили один из важнейших "моментов" той ситуации, которая сложилась в России в начале ХХ века. Она поставила русских националистов в положение политической силы, вынужденной бороться сразу с двумя мощнейшими группировками (либеральной и социалистической), что осложняло выполнение главной, охранительной функции. Антитрадиционный прогрессизм предстал перед ними как бы в двух лицах, выдвинув сложнейшее многообразие идеологем, организационных приемов, стилевых вариаций и т.п.
В этих условиях правым необходимо было выстроить своеобразную иерархию критических суждений, выяснив, за кем из двух противостоящих им направлений, стоит наиболее нигилистическая сила, способная нанести максимальный ущерб традиционному обществу. Таковой силой ими признавался (при сохранении крайне отрицательного отношения к либералам) социализм, причем, зачастую взятый в его марксистской вариации. В принципе, правые слабо различали множество зарубежных и отечественных течений социализма, предпочитая рассуждать об их абстрактной совокупности и сводя их к общему знаменателю - социал-радикализму.
Исключения составлял, пожалуй, только правый публицист С.А. Россов, сделавший попытку классифицировать западные теории социализма. Он выделял три группы: "собственно социализм", коммунизм и анархизм. Первое направление определялось Россовым как "коллективизм", а его сущностным стремлением объявлялось радикальное усиление коллективного начала с помощью государства и при сохранении денег, определенной собственности и пр. Коммунизм и анархизм разделялись им довольно условно, на основании приверженности первого к административно-принудительной ликвидации частной собственности, а второго - к ее безгосударственному устранению. Общая же цель всех трех направлений была сформулирована так: "... Уничтожение эксплуатации человека человеком и обеспечение экономической равноправности всех". ("Прямой путь". - Май 1914 года. - С. 168-169.)
Это был своеобразный "структурный" анализ социализма. Остальные правые подвергли критике некий абстрактный социализм, крайне часто отождествляя его с марксистской социал-демократией. Она выглядела в их социально-футурологической перспективе некой универсальной силой, призванной вобрать в себя все "энергии" социалистического, эгалитарного протеста.
Подобное смешение абстрактного и конкретного объясняется не только, и даже не столько невежеством националистов, сколько наличием у них сильнейшей политической интуиции и практической наблюдательности. Правые считали, что "весь напор идет со стороны социал-демократии" (кн. П.Л. Ухтомский), и что "социал-демократическая партия - это зерно нашей революции" (митрополит Владимир). (Труды третьего съезда уполномоченных дворянских обществ 32 губерний. 2-17 марта 1907 года. - СПб. 1907. - С. 56. Платонов Н.Ф. Православная церковь в борьбе с революционным движением в России // Музей истории религии и атеизма. - М.-Л., 1960. - Сб. 4. - С. 164.) Они не оставили незамеченными цельность и научную обоснованность марксистской доктрины, новизну и перспективность социальной ориентации марксистов на промышленный пролетариат, организационный талант социал-демократических лидеров.
Заслуживает внимания сам выбор объектов критики. Так, русские националисты почти не обращали внимание на неонародническое движение и его представителей: социалистов-революционеров, народных социалистов и т.д.; а также на активность анархических групп (анархо-коммунистических, анархо-синдикалистских и т.д.). Их не пугала организационная мощь первых и крайний нигилизм вторых. Даже террористические акты, в большинстве своем организованные эсерами, часто описывались черносотенной прессой как деяния неких абстрактных "революционеров". Фактически можно говорить о молчаливой "договоренности" правых относить неонародников и анархистов исключительно к сфере компетенции Департамента полиции, не озадачивая себя серьезным теоретическим разбором их доктрин и организационных усилий.
Основные претензии русских националистов начала ХХ века (православных традиционалистов) к социализму были обусловлены его атеистической, материалистической основой. Четче всего эти претензии были выражены консервативно настроенным протоиереем Н. Стеллецким, заявившим, что "социализм, в силу материалистического понимания им истории, принципиально, по существу своему, является решительным противником всякой религии". "Низводя все в мире к материи и материальным силам, - писал Стеллецкий, - ограничивая идеалы человека только земными интересами, он (то есть социализм - А.Е.) отрицает религию" (Стеллецкий Н. Новейший социализм и христианство. - Харьков, 1912. - С. 9.)
Любопытно отметить, что монархисты крайне редко критиковали рационализм либералов, по крайней мере, в сравнение с критикой "левого рационализма". Между тем первый выходил за рамки традиционализма также, как и последний. При этом правые сохраняли отрицательное отношение к либералам и не были склонны приписывать им, сторонникам западной демократии, некую религиозность. Более строгое отношение к левым объясняется неприятием их откровенного нигилизма, ожесточенных нападок на церковь и вульгарного экономического детерминизма. Они видели в социалистическом движении дальнейшее развитие антитрадиционного наступление на патриархальный строй, начавшегося в эпоху буржуазных революций. Консерваторы считали, что он несет в себе серьезную опасность окончательного вырождения буржуазного общества. Так, монархист, протоиерей И. Г. Айвазов описывал рождение социализма следующим образом. Уже в начале ХХ века "из горнила французской революции вышла на жизненную арену т.н. демократия, которая, под знаменем сперва рационализма, а затем и естественно-научного материализма, вступила в жестокую борьбу с христианством из-за обладания миром". В 40-60-х годах она "вырождается, в лице известного немецкого экономиста Карла Маркса, в новейшее мировоззрение, получившего название научного социализма или экономического материализма". (Айвазов И. Г. Христианская церковь и современный социализм. - М., 1906. - С. 6.)
Поэтому главные усилия правых были сконцентрированы на критике беспокоившего их (своим экстремизмом) рационалистического мировоззрения левых. Русские националисты не считали возможным тратить особые усилия на разоблачение "мягкого" (как им казалось) лаицизма либералов. В то же время понимание того, что материализм - явление гораздо более широкое, чем социализм, и даже прогрессизм, у правых присутствовало.
"Умеренное" отношение либералов к догматической основе и вероисповедной практике несколько успокаивало их, контрастируя с воинствующим атеизмом социалистов. Однако, при "мягком" рационализме традиционная цивилизация Запада была трансформирована в либерально-капиталистическую путем проведения целого комплекса преобразований, распространяющих прогрессистские ценности при минимуме насильственных мер (более характерных для первоначального, "революционного" периода либеральной государственности). Православная монархия в России была ликвидирована именно либеральным движением (февраль 1917 год) и легкость, с которой произошел Февральский переворот, показала, что монархисты фатально недооценивали его опасность для религиозно-патриархальной системы ценностей. Сама консервативная общественность оказалась затронутой мощным процессом модернизации. Воспитанные в социокультурной обстановке петербургской России (с ее "европеизмом", который причудливым образом сочетался с традицией), подвергшиеся воздействию пореформенных сдвигов (гораздо в меньшей степени затронувших консерваторов второй половины XIX века), русские националисты не могли не включить в свое сознание ряд "либеральных" компонент.
Отношение правых к либерализму, как, впрочем, и полемика вокруг общины (см. Елисеев А. В. Столыпинщина: раскол в лагере русских националистов начала XX века
), демонстрирует существенный их "откат" от традиционализма и вынуждает констатировать факт частичной вовлеченности в процесс буржуазной модернизации, вызвавшей некоторую поверхностность в анализе либеральных доктрин. Иначе говоря, правые, под влиянием прогрессизма, настолько отошли от традиционной основы, что заняли в отношении либералов несколько примиренческую позицию, не соответствовавшую реальному накалу противостояния.
Но "эволюция" правых не привела к коренному, качественному изменению той традиционалистской основы, которую имела под собой критика социализма с их стороны. В центре этой критики находился материализм, в корне противоречащий православному мировоззрению. (Церковь вообще придавала огромнейшее значение разоблачению социализма, порой поднимаясь до вершин "социально"-проповеднического искусства, прибегая к адресному обращению и т.п.. Так, во время революции 1905-1907 годов было выпущено особое воззвание к верующим женщинам: "Женщины-христианки! - гласило оно - Всеми силами отвлекайте ваших мужей, детей и родных от увлечения социализмом, от гнойной язвы, как заразы, которая может погубить и тело и душу вашу" (Красиков Н. П. Эволюция социальной концепции православия. // Вопросы истории. - Сентябрь 1970 года. - С. 19.)
Протоиерей И. Г. Айвазов считал "ядром" социалистического учения господство материальных ценностей над духовными, подчеркнуто именуя социалистический материализм экономическим. (Айвазов И. Г. Христианская церковь и современный социализм. - С. 9.)
Яркая критика левого материализма содержится в работах Л.А. Тихомирова. Он отмечал наличие двух общественных идеалов: высокого, который "открывает нам всю полноту целей нашей жизни" (духовный идеал), и ничтожного, который "не замечает глубоких и истинных целей жизни, усматривая только цели второстепенные" (материальный идеал). По его суждению, революционно-социалистическая интеллигенция отстаивает лишь второй идеал, резко десакрализируя любую идею и отказываясь признавать "волю Божию и законы, Богом данные". Человек рассматривается социалистами как существо чисто материальное, "умное животное", поведение которого они хотят регламентировать. Тихомиров обвинял социализм в попытке поставить на первое место удовлетворение сугубо материальных потребностей. "Социалисты, - писал он, - утешают себя тем, что каждому достанется вдоволь травы. Это они и считают своим высоким идеалом". (Тихомиров Л. А. Рабочий вопрос и русские идеалы. - М., 1902. - С. 10-12.)
Сущностью социалистического материализма выступало, в представлении националистов, стремление к социально-экономическому переустройству земной действительности, своеобразное "обожение" твари при помощи материальных процессов, вредное и греховное в принципе. Для национал-традиционалистов оно было движением в сторону "рая на земле", находящегося в одном ряду с "утопиями, которыми богата мысль человечества и которыми дарит нас и наше сектантство, вроде иеговизма"" (Прот. И. Г. Айвазов) (Айвазов И. Г. Христианская церковь и современный социализм. - С. 9.)
Протоиерей И. Восторгов обвинял социализм в желании подменить царство Божие царством человеческим, превратив вечное во временное. (Восторгов И.И. Христианство и социальный вопрос. // Полное собрание сочинений. Т. 3. - С. 758.)
Учение Христа, по мнению националистов, не только противоположно подобным устремлениям, но и прямо отрицает непосредственное вмешательство христианства в социальную жизнь, ставящее своей целью ее эмпирическое преобразование.
Протоиерей И. Восторгов напоминал, что "как бы не были остры т.н. социальные вопросы ... христианство непосредственно и прямо ими не занимается". Христос не завещал "определенной социальной системы". Он и Его учение выше системы". Иначе и быть не может, ведь "экономические теории временны и изменчивы, а Церковь вечна", поэтому нельзя закреплять какой-либо способ решения социально-экономических вопросов в качестве неизменного, векового. (Там же. - С. 753 - 755.)
Здесь прослеживается стремление людей традиции к вечному, неизменному, возвышающемуся над хаотической подвижностью вещественных процессов, признающей их "автономность", но и одухотворяющую их. На этот раз назван главный субъект подобной неизменности - Церковь, то есть Тело Христово (Еф. 1, 22-23), не подверженное тлению и изменению. Социально-экономическая мысль правых прямо таки насыщена архетипами древнейшей религиозности, которую следует всегда учитывать в научных разработках.
Однако, налицо некое смешение реалий. Церковь неизменна, но ничто не мешает ей самой изменять внешнюю, социальную действительность, пусть не прямо, но хотя бы во взаимодействии с государством. К тому же совершенно неоправданно отрывать социальную действительность от церковного учения. Первая должна соответствовать второму, что же до ее изменчивости, то она, при правильном подходе, будет изменчивостью форм, содержащих и проявляющих одну и ту же суть.
Профессор-националист А. Генц также решительно утверждал: "Внешних законов и общественных порядков Христос вообще не затрагивает, имея дело только с душой человека". Спаситель постоянно уклонялся от всякого вмешательства в житейские дела, призывая отдать "кесарю кесарево" (Мф., 22, 21). Он отказался помочь человеку, просящему показать его братьям разделить им наследство, задав просителю вопрос: "Кто поставил Меня судить или делить вас?". (Лук. 12, 14). "Христианство, - заключал Генц, - своими стремлениями все в небе: социализм представляет в этом отношении совершенную противоположность". (Генц А. Социализм. М., 1908. -С. 106-107.)
Опять-таки, происходит смещение. По этой логике, если Христос не воевал, то надо наложить запрет и на сами войны, причем любые. С другой стороны совершенно оправдана критика "приземленности" социализма, резко отличавшая его от христианского трансцендентализма.
В монархическом "Почаевском листке" популярный домысел о "социализме" Христа опровергали следующим образом: "Зачем приходил Господь на землю? Чтобы переделить чужие богатства и основать на земле царство счастливых людей? Нет ... Он учил ... прежде всего не заботиться особенно, не прилепляться душой к земному: не заботьтесь, не говорите, что нам есть, или что нам пить, или во что одеваться? (Мат. 4, 26). (Кандидов Б. В. Церковь и 1905 год. (Очерки и материалы). - М., б.г. - С. 71-72.)
Профессор-монархист М. М. Бородкин убеждал, что "Евангелие есть благая весть о благах непреходящих, оно говорит о покаянии и вере, о возрастании и обновлении человека, и хочет поставить человека на такую высоту, откуда бы все вопросы о земном счастье, о земной нужде ... казались бы вопросами второстепенными". В противовес этому социализм выдвигает их на первый план. (Бородкин М. М. Современные беседы. - СПб., 1907. - 4 II. - С. 116.) О необходимости ориентироваться прежде всего на потусторонне, минимизируя "земные" наклонности писали очень многие русские консерваторы. Так, С.Ф. Шарапов призывал христиан практиковать безразличное (в аскетическом смысле) отношение к земной обстановке, ценной для него лишь постольку, поскольку она дает возможность "совершать дело любви, то есть помогать благополучию своих ближних". Эта любовь, в принципе, возможна при любом строе (социальном), следовательно, для христианина приемлем (в конечном итоге) любой строй. Вернее, при любом социальном порядке он может идти путем духовной реализации, что не отменяет необходимости традиционалистского выбора в решении социально-политических вопросов. (Шарапов С.Ф. Социализм как религия ненависти. - М., 1907. - С. 5-7.) И тут истина смешивается с заблуждением - конечно, духовная реализация возможна при любом строе, но при богоборческих режимах капитализма и коммунизма она предельно усложняется, тогда как традиционное общество ее наоборот облегчает.
Ю. П. Бартенев, идеолог Союза русских людей, считал данный христианский "трансцендентизм" прочно укоренившимся в менталитете русских. "Русский народ, - писал он, - глубоко проникшись бытовою стороною Православия, смотрит на жизнь земную, как на подготовление к бытию загробному, и, не пленяясь почестями и славою, выше всего ставит тихое и безмолвное житие..." (Бартенев Ю. П. Помраченный идеал. - М., 1907. - С. 2.)
Конечно, националисты были далеки от мысли отрицать необходимость социальных преобразований вообще. Как определенные, частичные улучшения, совершаемые христианским государством и христианским обществом, они их вполне устраивали. Протоиерей И. Восторгов уверял, что церковь не отвергает, а наоборот приветствует всякие попытки христианизировать общество, осуществить христианские начала в экономике, "способствовать уничтожению глубокой пропасти, лежащей между богатыми и бедными", обуздать эгоизм "богачей". И это вовсе не из прагматических соображений, но "по побуждению чисто христианскому". Бедность, по Восторгову, не порок, не может быть источником "порока, озверения и озлобления", стать препятствием на пути к Царству Божию, а задача христианской цивилизации заключается в борьбе с "бедностью и неравномерностью в распределении благ земных". (Восторгов И. И. О социализме. - СПб., 1906. - Ч. II. - С. 25-26.)
Не отрицал необходимости социальных преобразований прот. Н. Стеллецкий. Согласно ему, у христианства нет какой-либо программы социальных преобразований, но оно считает возможным применять евангельские нормы в качестве "лучшего руководства в области временных отношений на земле". Он даже уверял, что христиане первыми указали на негативные моменты социального неравенства. (Стеллецкий Н. Новейший социализм и христианство. - С. 68-69, 74-76.) Довольно радикальное суждение вынес А. Генц, заявивший: "... Как общественное явление нищета может и должна быть вовсе искоренена..." (Генц А. Социализм. - С. 200.)
Митрополит Владимир (Богоявленский) выступал 30 октября 1906 года на специальном собрании московского духовенства признал, что Церковь, огульно отрицая все доводы социал-демократов, тем самым "еще более укрепляет богатых в неотзывчивости на нужды бедных". "Что же удивительного, - спрашивал иерарх, - если поколебалось доверие уважение к Церкви, если стали называть ее злой мачехой бедняков, а священников - союзниками буржуазии, адвокатами богатых и знатных?". А между тем "вопиющую несоразмерность между богатыми и бедными видит каждый, кто хочет видеть", в силу чего нужно придать евангельской проповеди социальный характер. (Зырянов П.Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905-1907 годов. - М., 1984. - С. 185.) Сам владыко в 1902 году, выступая перед началом нравственно-религиозных чтений для рабочих г. Москвы ни слова не сказал о социальной конкретике. Но уже в 1907 году, он посвятил одну из своих брошюр рабочему вопросу. В ней митрополит защищал права работника и порицал эгоистические настроения работодателей. (Владимир (Богоявленский), митрополит. Слово, произнесенное на молебне перед началом нравственно-религиозных чтений для рабочих г. Москвы. - М., 1902. - С. 7; Он же. О рабочем вопросе. - М., 1907. - С. 11.)
Неправильно думать, что те националисты, кто замалчивал социальную проблематику или допускал, подобно о. Н.П. Розанову утверждение о том, что неправильно требовать повышения зарплаты, так как Христос ничего об этом не говорил, исходили из "классового эгоизма". (Сысоева Е.К. Политика идеологического воздействия черносотенных партий на рабочих в годы первой русской революции. (По материалам Москвы и Московской области). Автореферат на диссертацию на соискание ученой степени к.и.н. - М., 1978. - С. 8.) Просто им была присуща некоторая "наивность", "простота", вытекающая из архаического мышления, чуждающегося резких изменений социальной действительности и надеющееся на мирное, постепенное, "братское" и "соседское" разрешение вопросов. Эта "социальная простота" часто сквозит из высказываний даже националистов, занимающихся реальной политикой. Например, д-р А.И. Дубровин всерьез хотел рекомендовать беднякам употреблять морковный чай вместо китайского, считая это одним из средств успокоения низов. (ГАРФ, Ф. 116. - Оп. 1, ед. хр. 799. - Л. 22.)
Признавая необходимость и неизбежность некоторого преобразования эмпирического бытия, монархисты ставили его в зависимость от религиозно-нравственного совершенствования, которое должно предшествовать социальным реформам. Лишь проникшись духом христианских "максим", усвоив аскетическую "мораль" Восточной Церкви, человек сможет выработать правильное отношение к социальной действительности и предпринять осторожные шаги по ее частичному улучшению.
Религиозная, духовная, метафизическая реализация (отводящая самой морали роль "вместилища" Откровения) должна была, таким образом, (в системе воззрений правых) освятить саму социально-экономическую деятельность, как бы "преосуществить" ее, направив по верному пути, реформировав земную жизнь опосредовано.
Протоиерей И. Восторгов напоминал, что развитие видимой реальности (социальности) может находиться в резком противоречии с одновременным развитием зла, обретающегося в человеческой природе. Он иллюстрировал это на примере древних цивилизаций Египта, Ассирии, Персии, Рима, Израиля и т.д. Протоиерей уверял, что люди используют земное законодательство в соответствии со своими наклонностями. Он разделял "внешнее" и внутреннее (духовно-нравственное) законодательство, констатируя неспособность первого привести человечество к счастью без развития второго, опирающегося на Божественный авторитет. Восторгов отводил внешнему законодательству роль акцидентальной величины, затрагивающей природу человека поверхностно. Лишь "нравственно-религиозное, Божественное законодательство имеет полноту власти войти в дух, в сердце...". Вместо реформирования общества, оно "пересозидает сначала каждое отдельное сердце, каждого отдельного человека и тем безошибочно может улучшить и общество". Этому законодательству и подчинялся ранний христианский общественно-государственный организм, который усвоив Евангелие стал проявлять заботу о рабах: их стали отпускать сами господа, им дали воскресный день, облегчили условия труда, защитили от насилия, и, наконец, освободили окончательно. (Восторгов И.И. Силы обновления жизни. // Полное собрание сочинений. Т. 1. - С. 384-385. Он же. Пастырские листки во дни революции. VI. Доброе слово рабочим людям и земледельцам. // Полное собрание сочинений. Т. 2. - С. 517.)
Прот. И. Г. Айвазов тоже обращался к идее постепенного "просветления" социального поведения людей силой религии. "Христианская мораль, призывающая дать покой трудящимся и обремененным, накормить голодных, напоить жаждущих и одеть нагих, перевязать нравственные и физические раны человека, - постепенно проникает в жизнь людей, вытесняя оттуда царство холодного эгоизма". Под влиянием христианства пало рабство, усилилась забота о трудящихся и немощных. Оно "своим духом обвеяло всю землю, вложило свое дыхание во все отрасли нашей культуры и цивилизации". (Айвазов И. Г. Христианская церковь и современный социализм. - С. 5.)
Российское правительство, по мысли Восторгова, также идет путем постепенных преобразований, берущих начало в христианской традиции, но им могут помешать "необдуманные действия, социальные и религиозные потрясения". Кроме того, давать материальные блага людям, не развитым нравственно, практически бесполезно. Можно дать рабочему хоть десять зарплат, но если он привык к пьянству, это благодеяние не поможет ему. (Восторгов И. И. Пастырские листки во дни революции. VI. Доброе слово рабочим людям и земледельцам. - С. 517-518; Он же. Людям рабочим памятка. Полное собрание сочинений. Т. 3 - С. 234.)
И. Восторгов определял христианство как религию, полностью сохраняющую "внутренне", "духовное" измерение жизни и объяснял успехи христианской цивилизации именно этим. Касаясь идеализации ислама и язычества, уделяющих непомерное внимание социальной регламентации, он замечал: "... Не мусульманские, ни языческие страны являются образованными и ... развитыми, не к нам приходят от них миссионеры, ученые, руководители, а, наоборот, они получают их от христианских народов" (Восторгов И. И. Людям рабочим памятка. - С. 234.)
Прот. Н. Стеллецкий, выступая против угнетения, искал его причины не в социально-экономической сфере, но в "историческом грехе природы человеческой". Пока она "не будет восстановлена, пока не восстановится в ней правильное отношение к ее собственному назначению и Богу, то есть пока не откроется для человека "новое небо и новая земля, в которых правда живет" (2 Пет. 3, 13), - до тех пор, по учению слова Божия, будут в жизни людей указанные (социальные - А.Е.) противоречия". (Стеллецкий Н. Новейший социализм и христианство. - С. 74-76.)
Митрополит Владимир тоже обуславливал улучшение жизни низов с нравственным совершенствованием. Если хозяин-христианин "видит в лице работника своего брата, своего друга, так же как и он искупленного Спасителем", то он делает для него сверх обязанности по закону, предоставляет ему хорошее помещение, призревает его детей, помогает ему в болезнях и смертных случаях, заботится о его религиозных и духовных потребностях. (Владимир (Богоявленский), митрополит. О рабочем вопросе. - С. 13.)
Национал-консерваторы были безусловно правы, когда требовали уделять огромное, первенствующее внимание религиозно-этическому совершенствованию человека. Но при этом они недооценивали значение общественных преобразований - разработанная социальная программа им нисколько не помешала бы. Она могла бы основываться на требовании создание действительно гарантированной, обязательной для государства системы защиты неимущих (но только тех из них, кто попал в неблагоприятные обстоятельства не по своей вине - иждивенчество, практикуемое левыми, совершенно недопустимо).
Русские националисты были категорически против решения социальных вопросов путем существенного перераспределения собственности. Естественно, особую тревогу вызывали эгалитарные проекты левых, предусматривающих ее полную экспроприацию, которая по их мнению грозит полной деградацией. Прот. И. Восторгов утверждал, что она будет означать "движение назад, к первобытной дикости". (История русской экономической мысли. М.-Л., - 1965. - Т. 3 Ч. 1. - С. 132.)
Защищая неприкосновенность собственности, выступая против ее тотального обобществления, правые больше заботились не о поддержании экономической эффективности или защите юридических прав. Они думали о сохранении "цветущей сложности" - иерархии и многообразия. Экономический эгалитаризм страшил их растворением личности в пучине материальных процессов обобществления, подчиненных слепому детерминизму экономических законов, "механицистской" воле социальных утопистов и хтонической страстности коллектива. Прот. Восторгов сравнивал социалистическое сообщество с большой казармой, где "все уравняется, сотрутся всякие различия, все будет одинаково, и в этом насильственном уравнении погибнет свобода ... погибнет жизнь, и счастье, и радость". (Там же. - С. 133.)
"В социализм, - писал А. Генц, - личность поглощается обществом: это и есть центральная идея социализма". Между тем, именно личность "есть корень и определяющее начало всех общественных отношений; не "общество", а лица думают, работают, чувствуют, хотят, от них все исходит и к ним все возвращается...". По Генцу, равенство людей совершенно невозможно ввиду изначальной несхожести личных качеств, создающих разнообразие - важнейшее условие достижения "полноты жизни" (Генц А. Социализм. - С. 37, 27).
О безличностном характере социализма размышлял Л.А. Тихомиров. Его не устраивала марксистская философия, превращающая человека всего лишь в объект внешних, материальных влияний: "Сам по себе он [человек] - нуль. Что из него сделают внешние условия, то он и будет. Он до того нуль, даже и не может быт ответственным". Особенно возмущала Тихомирова марксистское формула, согласно которой социализм победит даже не благодаря собственной моральной правоте, а в результате дальнейшего развития бездушной экономики. Получалось, что материалистическое мировоззрение социализма убивает "не только религию, но и уважение к личности человека", и сам социализм есть "начало смерти". ("Прямой путь". - Май 1914 года. - С. 127; Тихомиров Л. А. Заслуги и ошибки социализма. - М., 1907. - С. 16.)
Здесь уже, по-видимому, кончается плоскость социальной философии и начинается сфера метафизики. Танатофилия социализма (то есть его стремление к смерти) отмечалось многим исследователями, в том числе и современными. В качестве наиболее яркого примера следует упомянуть труд И. Р. Шафаревича "Социализм как явление мировой истории". (Шафаревич И. Р. Социализм как явление мировой истории. - Париж, 1982. - С. 152-178.)
Правые противопоставляли христианское отношение к собственности социалистическому. Они четко различали аскетический отказ от имущества, необходимый для "взыскующих" высшего духовного совершенства в земной жизни (монашеский путь) и социалистическое отрицание частной собственности. По этому поводу теоретизировал С.Ф. Шарапов. Он считал, что и христианам, и социалистам свойственен "коммунизм" то есть отрешение от частной собственности. Но он проявляется по разному. "Возвышая дух, обостряя и усиливая деятельную любовь к ближнему, - писал Шарапов, - христианство совершенно естественно освобождает душу человека от связи с обстановкой буржуазно-капиталистического строя". Для настоящего христианина богатство в тягость, и он освобождается от него добровольно, передавая вместе с ним в распоряжение церковной общины свои силы, волю и труд. Таким образом, христианин избавляется от самого невыносимого для "любящей и смиренной души", - от страха перед ответственностью. То же, но с отрицательным знаком наблюдается у социалистов. Но любви они не знают и имущество отнимают в принудительном порядке, прибегая при этом к строгой регламентации и насилию. Деятельность организованных неимущих наталкивается на "эгоистический протест имущих". Для его подавления и нужна диктатура пролетариата, который можно сплотить только ненавистью. (Шарапов С. Ф. Социализм как религия ненависти. -М., 1907. - С. 8.)
"Свое отдай, - обращался к низам России прот. И. Восторгов, - это твое право и твоя воля, а чужого не касайся, и не твое дело судить по праву ли ближний твой владеет своей собственностью. Этому учили древние Отцы, последуя наставлениям самого Господа ... который, живя на земле, был беден ... но силою не отнимал ни у кого ни хлеба, ни денег..." (Восторгов И. И. Опомнитесь, грабители! (По поводу погромов помещичьих имений). Восторгов И. И. Полное собрание сочинений. СПб., 1995. -т. 2. - С. 522.)
А. Генц замечал, что Христос и апостолы только жалеют богатых, потому, что им трудно спасти душу. "Христос только предостерегает людей от любостяжания, как от духовного плена, как от страсти, позволяющей забывать о высших обязанностях и интересах". (Генц А. Социализм. М., 1908. - С. 102-103.)
Вольно или невольно националисты становились в ряды адвокатов (правда. довольно плохих) капитализма. Они совершенно справедливо подчеркивали кардинальное отличие добровольного монашеского аскетизма от принудительной социализации марксистов, но забывали, что государство (даже и христианское) не есть монастырь (но и не должно, как при власти капитала, превращаться в общенационального управляющего крупнейших банков). Оно вынуждено прибегать к принуждению, и это принуждение не может не касаться экономической сферы. Другое дело, оно не должно сводиться к жесточайшей регламентации коммунизма. Также недопустимо и использование его капиталистами в качестве меры, которая, в конечном итоге, направлена на благо самому же капиталу. Вмешательство государства в экономику либо устраняет эксцессы монополизации, либо разгружает капиталистов от управления рядом отраслей и предприятий, которыми лучше распорядились бы правительственные структуры. Вмешательство в экономику традиционного государства должно отвечать интересам всей нации и в этих же интересах следует реально и серьезно ограничивать капитал, всегда стремящийся к захвату командных высот в экономике и политике. В этом плане жизненно необходимо ликвидировать крупный капитал, сосредотачивающий в своих руках огромнейшие финансово-промышленные (да и организационные) ресурсы. Именно крупные капиталисты (как финансовые, так и промышленные) стали одной из ведущих сил антитрадиционного переворота в феврале 1917 года.
Рассуждая об антихристианском характере социализма, националисты в то же время не отрицали наличие некоторого, порой весьма впечатляющего, сходства этой идейно-политической системы с религией.
Прот. И. Стеллецкий был уверен, что социализм представляет собой что-то вроде религии, обожествляющей пролетариат и придающей ему черты "мирового искупителя". Он описывал попытки некоторых социалистов подать свое учение в виде квазирелигии. Практиковалось, например, сложение "религиозных" гимнов в честь труда, как переделка церковных песнопений. На Рождество Христово некоторые социалисты преподносили своим товарищам "святочные песни", в которых воспевалось рождение "богини-индустрии". На Пасху тема о труде перефразировалась в виде пародии на подвиг Спасителя, и его воскрешение заменялось на воскрешение пролетариата. Религия социалистов даже сумела создать "два величайших гимна человечеству в виде 9-й симфонии Бетховена и рабочей Марсельезы" (Стеллецкий Н. Новейший социализм и христианство. - С. 27-28).
По Шарапову, социализм являлся своего рода религией, занимающейся поисками счастья на земле. Для любви в нем места нет, ибо счастье добывается лишь борьбой, воодушевить на которую может только ненависть. И если христианство характеризуется Шараповым как религия добра, то социализм у него предстает религией ненависти. Но он идет дальше констатации этого факта и рассуждает о "полном параллелизме христианства и социализма", предлагал просто переместить у любого из "атрибутов" первого "плюс" на "минус". (Шарапов С. Ф. Социализм как религия ненависти. - С. 5-7.)
М. М. Бородкин, стремясь найти причины огромной популярности социалистов, пришел к выводу: "Секрет могущества социалистов именно в том, что он принял религиозную форму". Развитие безбожия в Новое время побудило человека искать некий заменитель веры и он нашел его в социализме, аргументы которого в принципе слабы, "но в области мечтаний и ожиданий он силен". ( Бородкин М. М. Современные беседы. - Ч. II. - С. 145-146.)
Но все равно это не способствовало выработке хоть какого-нибудь компромисса в отношении социалистов. Тут были задеты слишком серьезные струны метафизического восприятия, ведь в "религиозности" левых, правые видели кощунственную "пародию" на Христа и его подвиг Искупления. Хилиазм социалистов затронул потаенные пласты православно-монархического сознания, и оно ответило на него мощной религиозно-социальной реакцией.
Собственно говоря, любой "хилиазм", любая попытка сделать земную действительность идеальной в корне противоречит православному традиционализму. Восточная Церковь суровых аскетов, с ее апофатизмом мышления (взять хотя бы учение о познаваемости "энергией" Бога и "непознаваемости" его сущности), отказалась от любых посягательств на прерогативы светской власти и уделяла огромнейшее внимание именно трансцендентности и созерцательности, чем сильно отличалась католической "сестры". Ориентированная в надмирность, она сообщала такую духовную силу стремления отрешения от мира (полного или частичного), что столкнулась с "хилиазмом" лишь в начале ХХ века. В то же время католический и посткатолический Запад, идейная родина социализма (Ш. Фурье, Р. Оуэн, К. Маркс и т.д.) имел богатейшую хилиастическую традицию, уходящую корнями в деятельность анабаптистов, таборитов и т.д.
Реакция против "хилиазма" левых составляла основу всей критики социализма, но не исчерпывала ее. Правые выделяли отношения, в которых социализм стоял к национальной самобытности, русскости. Для А. Генца было очевидно: "Отрицая отечество, социалисты достаточно показали себя нравственными ублюдками". (Генц А. Социализм. - С. 3.) Д. И. Иловайский, говоря о "Капитале", замечал, что он представляет "удивительную смесь отвлеченных экономических положений ... завершенную ... выводами, которые менее всего подходят для России". Он объяснял наличие у социалистов большого числа сторонников лишь сильными антинациональными тенденциями в среде российской интеллигенции. ("Кремль". - 7 января 1899 года.) Касаясь активного участия представителей нерусских национальностей в социалистическом движении, "Прямой путь" убежденно заявлял: "Русского социализма нет, но если бы он и был, то роль его была бы раскольнической". ("Прямой путь". - Сентябрь 1913 года. - С. 248.)
Вряд ли возможно проигнорировать положительные оценки, данные националистами социализму, вернее некоторым его сторонам, рассматриваемым ими в отрыве от его "сущности".
Л. А. Тихомиров перечислял справедливые, по его мнению, общественные требования социализма: 1)укрепления коллективных начал в излишне индивидуализированном обществе; 2) усиления общественной поддержки; 3) справедливого и равномерного распределения средств к жизни. Вопрос о ликвидации злоупотреблений капитализма он считал "даже более чем нравственным", говоря о том, что общество просто обязано изменить существующие порядки. (Тихомиров Л. А. Заслуги и ошибки социализма. - М., 1907. - С. 9-12.) "Светлые" стороны в социализме находил не он один. С. Ф. Шарапов положительно отзывался о правых социалистах САСШ и Германии, которых уважал за опору на рабочих, живущих в условиях "прочного экономического строя" и обладающих определенным капиталом. Этим рабочим он приписывал понимание необходимости экспансии на внешние рынки, дающей им работу и прибыль. В большинстве своем, по мнению Шарапова, они невосприимчивы к пропаганде социального эгалитаризма (Шарапов С. Ф. Социализм как религия ненависти. - С. 5.)
Заслуги социализма оказались признанными и руководителями черносотенной Русской партии народного центра, которая сделала ( в своей программе) пожелание монархическому государству во многом использовать "указание т.н. социализма" (Сборник программ политических партий России. - СПб., 1906. - Вып. 6. - С. 64.)
Критикуя христианских социалистов, прот. И. Восторгов в конце концов признал, что он чаще спорит с ними о термине "социализм" и его содержательной стороне. Употребление слова "социализм" в качестве самоидентификации автоматически ведет к идеологическому дрейфу от христианства к безрелигиозности. Практически, тут содержится косвенное одобрение некоторых постулатов христианского социализма, который все же был социализмом вне зависимости от субъективных симпатий прот. И. Восторгова к различным терминам. (Восторгов И. И. О социализме. - Ч. II. - С. 26-27.)
Достаточно вспомнить также и возражения митрополита Владимира против огульного отрицания всех доводов социал-демократии.
Все это, однако, не было разработано и систематизировано в полной мере. Особенно, если учесть, что русские националисты так и не дали проектов социального преобразования, имеющих действительно глобальное значение и способных стать действенной альтернативой, как левым "утопиям", так и капиталистическим извращениям. Причину этого, опять таки, следует искать в излишней "надмирности" и гипертрофированной "патриархальности" правой идеи.
Националистам было свойственно несколько пассивное (но не отрицательное) отношение к определенному, реформистскому перераспределению собственности.
Характерно отношение некоторых правых к благотворительности, которая, по сути и есть одно из направлений перераспределения имущества, между прочим, отлично вписывающемся в традиционную доктрину.
Е. Никитин, один из участников деятельности монархической Комиссии по организации общеобразовательных чтений считал, что положительный эффект от перехода всей благотворительности в руки государства и общества будет снижен в результате отхода "на второй план личного порыва благотворителя", после чего "добродетель до некоторой степени превращается в добродетель по необходимости". Правда, он осознавал и опасность всецелого предоставления благотворительной деятельности частному почину, ибо "тем самым уничтожается уверенность, что каждый голодный будет накормлен...". Никитин предлагал задействовать организационную благотворительность лишь в тех случаях, когда тщетно использованы другие способы социальной деятельности. К ним он причислял: борьбу с дороговизной, подъем производительности труда, развитие экономической взаимопомощи. Никитин напоминал о существенном различии между социализмом и благотворительностью. Первый, с его точки зрения, "решительно отрицает моральное значение и моральную основу какой-либо экономической деятельности", выступая против богатства, необходимого условия для благотворительности (Никитин Е. Христианская благотворительность. - М., 1912. - С. 4, 5, 38-40.)
В воззрениях Никитина отчетливо видны "противоиждивенческие" мотивы, традиционные для русских правых: "... Из всех способов благотворительности, наиболее значительной является трудовая помощь, то есть предоставление возможности трудиться всякому, кто имеет для этого достаточно силы". Подобное, впрочем, не относилось им к детям, старикам, больным и калекам. (Там же. - С. 41-42.)
Эти же мотивы заметны у В. В. Есипова и А. Генца. Первый так выражал свое желание помочь пролетаризированным слоям: "Мы говорили: встань и трудись, вот тебе работа". Он призывал развивать трудовую помощь, строить работные дома, устраивать общества покровительства освобожденным. Одна же только милостыня, по его убеждению, может стать фактором искусственного создания профессиональных нищих. (Есипов В. В. "Революция" в России. Популярные очерки. - Варшава, 1907. - С. 39-40.) А. Генц был еще более категоричен: "... Крайние бедняки, попадающиеся в обществе, являются весьма часто сами виновниками своего положения. (Генц А. О социализме. - С. 300.)
Здесь "умеренность" русских правых более чем уместна. Активная социальная политика не должна превращаться в иждивенчество. Вспомоществование надо оказывать тем, кто действительно неспособен к полноценному труду. Что же остальных, то повышение их уровня материального благосостояния напрямую зависит от эффективности производства и распределения.
Существовали более радикальные проекты перераспределения собственности.
Л. А. Тихомиров старался убедить консервативного читателя в том, что некоторая доля продукта производства появляется только потому, что в нем участвует коллективная поддержка всей нации. Часть, созданная ее усилиями "не может быть ничем иным, как обобществленной собственностью" (Тихомиров Л. А. Заслуги и ошибки социализма. - С. 12-13.)
Тихомиров симпатизировал акционированию, считая его единственной оправданной формой концентрации капитала, которая должна быть союзом капиталов. Он призывал бороться против чрезмерной монополизации и строить экономические отношения так, "чтобы ... капитал распределялся возможно шире среди самой массы населения, а "работники" становились "капиталистами" (Он же. Вопросы экономической политики. - М., 1900 - С. 43, 41.)
Те же позиции занимал и кн. А. Г. Щербатов предполагавший, что "крупное фабричное производство может быть поставлено на более широкую ногу, если правительство будет покровительствовать акционерному началу со стоимостью в 25 руб. и с обязательным участием всех служащих и рабочих в своем предприятии". (Щербатов А. Г. Государственно-народное хозяйство России в ближайшем будущем. - М., 1910. - С. 36.)
Любопытно обратиться к программе Русского народнического всесословного союза, чьи идеологи высказались за установление равномерных, для всех, налогов, сообразных с доходами и средствами каждого, с освобождением бедных и неимущих от любых налогов. (Избирательная программа Русского народнического всесословного союза. - СПб., 1905. - С. 13.)
Анализируя отношение правых к социализму можно высветить один интересный парадокс. Националисты не находили в социалистической перспективе определенного "патерналистского", "феодального" момента, в чем-то соответствующего правому традиционализму. Его сторонники, увлеченные практикой политической борьбы, охваченные накалом страстей, не осознали некого, типологического родства с социализмом, которое уже подразумевалось наличием либерал-капитализма, чуждого и правым, и левым.
Два политических направления, имеющие общим врагом одного, третьего, должны иметь и иного общих черт друг в другом. И это справедливо в отношении консервативно-социалистического отрицания либерализма, которое хоть и было у них разным, но все же характеризовало их обоих как некое, правда условное, единство.
Несомненно, подобное единство можно найти и в либерально-консервативной оппозиции социализму. Субъективно оно признавалось (в отличии от описанного выше) монархистами и нашло свое практическое выражение в антибольшевистском ("белом") движении 1917-1921 годов, поддержанном (с определенными оговорками) большинством правых деятелей.
Объективно же националисты были более близки к социалистам, в основном, большевистского толка, ориентирующимися на "сильную руку", героические ценности, "иерархизм" дисциплины и т.д. Именно большевики, жестко противодействующие остаткам черной сотни, воссоздали (в определенной мере, на новой базе), после длительной внутрипартийной борьбы, в ходе которой столкнулись не "левые" и "правые" коммунисты, как считают некоторые, а "интернационалисты" и "национал-большевиками"; старую Россию.
В результате возник партийно-орденский, военный "нео-феодализм", часто именуемый "сталинизмом".
Нельзя сказать, что русская национал-консервативная мысль вообще не допускала подобного развертывания событий. Некоторые охранители замечали в социалистических проектах более или менее четко выраженные "феодальные" черты.
Показательны размышления К. Н. Леонтьева о судьбах социализма в России.
Исходя из наличия острейшего антагонизма между прочным землевладением (дворянским и общинным, представляющими экономическую базу феодализма) и "подвижным" капитализмом он предсказал: "… воюя противу подвижного капитала, стараясь ослабить его преобладание, архилиберальные коммунисты ведут, сами того не зная, к уменьшению подвижности, а уменьшение подвижности значит уменьшение личной свободы...". После победы социалистов, в соответствии с прогнозом Леонтьева, настанет триумф "неравноправности", снова возникнут "сословия горизонтальные и группы вертикальные" (провинции, общины, семьи, города), неравномерно одаренные свободой и властью: "Следовательно, "социализм, понятый как следует, есть не что иное, как новый феодализм", естественно, в широком смысле, "смысле нового закрепощения лиц другими лицами и учреждениями, подчинения одних общин другими общинами". И тогда доведенный до крайности "либерально-эгалитарный принцип" будет поставлен на бессознательную службу реакционной организации будущего". (Леонтьев К. Н. Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения. // Восток, Россия и Славянство. - М., 1996. С. 423-424.) В устах такого почитателя средневековья как Леонтьев, это звучит как явная похвала.
Леонтьев предсказывал, что в XIX-XX веках социализм сыграет на государственно-экономическом поприще такую роль, которую сыграло христианство на религиозно-государственном, когда оно начинало торжествовать. Он вполне допускал, что социализм может быть объединен с монархическим принципом. "Иногда я думаю, - писал Леонтьев, - что какой-нибудь русский царь станет во главе социалистического движения и организует его так, как Константин способствовал организации христианства. ("Русское обозрение". - Май 1897 года. - С. 400; Александров А. А. Памяти Константина Николаевича Леонтьева и письма К. Н. Л. к Анатолию Александровичу. - Сергиев Посад, 1915. - С. 94-95.)
Но, пожалуй, только один Леонтьев был склонен признавать за "новым феодализмом" положительные черты.
К. Ф. Головин также отличал бессознательную тягу социалистов к средневековым устоям, к регламентации экономической жизни, с удивлением констатируя реакционность мышления самых прогрессивных мыслителей. В отличие от Леонтьева, он не расценивал это как "плюс" и вообще избегал (несмотря на консерватизм!) апологетизации средневекового порядка. (Головин К. Ф. Социализм как положительное учение. - СПб., 1894. - С. 107.)
Подобным образом рассуждал и Л. А. Тихомиров в 90-х годах XIX века. Он предупреждал, что при социализме производство станет мощной организацией труда, новым изданием феодализма. Учение Маркса Тихомиров называл "неслыханно реакционным" (Костылев В. Н. Выбор Льва Тихомирова // Вопросы истории, 1992, Июнь-июль 1992 года. - С. 40.)
Бросается в глаза противоречивый характер симпатий Тихомирова: некоторая неприязнь к феодализму соседствовала у него с наличием церковно-мистического мировоззрения, принципиальным неприятием парламентаризма, стремлением реорганизовать и закрепить сословный строй, критикой буржуазности. Одновременно Тихомиров восхищался средневековыми цехами и корпорациями, которые, с его точки зрения препятствовали разорению низших слоев феодального города. (Тихомиров Л. А. Рабочие и государство. - СПб., 1908. - С. 7.)
В ХХ веке правые уже не отмечали никакого сходства между социализмом и традицией.
Это еще раз показывает определенный разрыв русского национализма с патриархальным традиционализмом. Как ни покажется странным, но некоторые элементы антисоциалистической пропаганды правых говорят об их недостаточной "правизне". Но "феодальные" "монархические", "национальные" черты социализма не могли не влиять, хотя бы скрыто, опосредовано, на воззрение русских консерваторов, побуждая их искать положительные стороны в социалистической доктрине, выделяя из ее антитрадиционного "хаоса" фрагменты, объективно способствующие укреплению традиционного общества. Подтверждением тому может служить факт сотрудничества ряда русских националистов с большевиками после Октябрьской революции 1917 года. Так, черносотенная газета "Гроза" (чудом избежавшая закрытия после запрещения Дубровинского Союза русского народа) восторженно встретила большевистский переворот: "Большевики одержали верх: слуга англичан и банкиров еврей Керенский, нагло захвативший звание верховного главнокомандующего и министра-председателя Русского Царства, метлой вышвырнут из Зимнего дворца, где опоганил своим присутствием покои Царя-Миротворца Александра III. Днем 25 октября большевики объединили вокруг себя все полки, отказавшиеся повиноваться правительству из жидов-банкиров, помещиков-предателей". Она же уверяла чуть позже: "Порядок в Петрограде за 8 дней правления большевиков прекрасный: ни грабежей, ни насилий! ... Большевики имеют врагов в лице жидовского кагала, предателей и изменников из помещиков, генералов, купцов и чиновников..." (Национальная правая прежде и теперь. - СПб., 1992. - Вып. 1. - С. 119.)
Некоторые националисты пошли на службу к большевикам. Член Союза русского народа, секретарь И. Щегловитова А. Колесов оказался единственным чиновником министерства юстиции, который сразу и безоговорочно перешел на сторону советской власти. Правый публицист А. Москвич стал руководящим работником ТАСС и одним из ведущих журналистов газеты "Известия". А его коллега и единомышленник Е. Братин одно время служил заместителем председателя Харьковской ВЧК. Рядовые же члены СРН поддерживали новый режим в массовом порядке. (Агурский М. Идеология национал-большевизма. - Париж, 1980, - С. 51, 53.)
В эмиграции данный процесс получил дальнейшее продолжение в гораздо более специфическом обрамлении. В 1923-1925 годах возникло и оформилось движение младороссов (лидер - А. Казем-Бек), выдвинувшее лозунг "Царь и Советы". Объявив себя "второй советской партией", они всячески поддерживали укрепление СССР и рассчитывали на его окончательное перерождение в духе национал-большевизма.
Внимательное изучение социально-экономических доктрин русских национал-консерватизма еще раз убеждает в том, что правое движение должно быть более радикально в рассмотрении и решении общественных проблем.
