№ 7 май 2001 г.Олег Носков
Премудрость и юродство
1. Ересь гносеомаховГносеомахией прот. Георгий Флоровский называл обскурантистский уклон в русском православии, когда стремление к Божественному созерцанию, к Премудрости Божией, подменялось нарочитым психологизмом, "ласкательной чувствительностью", в результате чего православие превращалось в назидательный фольклор, а по сути - в юродство и невежество. В этом Флоровский видел угрозу самому духовному здоровью, а также причину успеха интеллектуального влияния Запада ("Пути русского богословия"). По существу, обскурантизм - и об этом замечает Флоровский - был у нас своеобразной реакцией на самодовлеющий западный рационализм, на бездуховное мудрствование, которым постоянно грешил горделивый Запад. Однако, именно здесь мы сталкиваемся со странным, казалось бы, парадоксом: стремление противостоять рационализму фактически стало причиной победоносного воцарения его на российской почве. Видимо, страх - не лучшее состояние для борьбы. И можно вполне предположить, что такое противодействие не просто бессмысленно, но является условием будущего поражения. Отсюда напрашивается следующая формула: борьба гносеомахов с ratio есть залог победы последнего.
Сегодня, в условиях "нового крещения", практически каждый "новообращённый" видит в православии (и в христианстве вообще) именно назидательный фольклор, а выражаясь точнее - чистую мораль. Собственно, вся гносеомахия сегодня фактически к морали и сводится, а потому сегодняшнее обилие дидактических материалов, на основе которых Московская Патриархия формирует у мирян представления о православии, свидетельствует об окончательном торжестве гносеомахии. И не стоит удивляться, что помимо морали, а стало быть помимо "православия", душа наших "новообращенных" заполнена чистейшим западным рационализмом.
Понять такую хитрую диалектику поможет обращение к истории западной мысли. Ещё в семнадцатом столетии нидерландский философ Бенедикт Спиноза пришел к выводу, что в Библии (читай - христианстве) нет никакого знания, никакой премудрости, а только - мораль, нравственные наставления. В целом такое воззрение было характерно для наступившей торгашеской эпохи, и набиравший силу протестантизм так или иначе развил комплекс подобных идей до логического завершения. Спиноза искал истины не в Священном писании, не в Божественном созерцании, а в "чистом разуме", доведённом до божественного статуса. Эта идейная позиция стала краеугольным камнем буржуазной духовности, где религия сведена к морали, а источником истин признаётся разум свободного исследователя. Специфика протестантской миссии именно в её морализме - самодовлеющем морализме, если так можно выразиться. Что такое христианство для современных протестантов, наставляющих сегодня нас на "путь истинный"? Конечно же - пресловутые "десять заповедей": "не убий, не укради…", - десять заповедей, на основе которых новоявленные духовники пытаются установить социальную гармонию, смысл которой лежит, конечно же, по ту сторону всякой морали. Вся аксиология здесь - в либеральных теориях, а всё познание, вся "премудрость" - в позитивных науках; христианство - лишь средство для урегулирования человеческих взаимоотношений в новом "гармоничном" обществе.
Русские гносеомахи, для которых юродство блаженного было предпочтительнее глубокомыслия мудреца, невольно произвели аналогичный раскол первоначальной духовной целостности православного учения, вычленив мораль и придав ей особый статус. (Этот духовный раскол был своеобразно воспроизведён на социальном плане в лице церковного раскола, формальным поводом к которому послужил пересмотр канонической литературы с точки зрения "учёности". При этом раскольники составили "обскурантстко-юродскую" половину; другой, "чисто рассудочной" половиной стал в итоге западный рационализм.)
"Разумный остаток", от которого они стремились избавиться, помимо их воли компенсировался проникновением западной рассудочности, принявшей также самостоятельный статус в виде позитивных наук и рациональной философии. По мнению Флоровского, XVI в. в России ознаменовался выпадением из патристической традиции. Это, как мы понимаем, напрямую связано с гибелью Византии, где и сложилась святоотеческая традиция, которую русские заимствовали так же, как впоследствии заимствовали европейские науки. Такой отрыв от Источника всегда чреват эпигонством и вполне естественными трансформациями. Учтём к тому же, что и самим византийским отцам неоднократно приходилось отражать атаки западного рационализма. Вполне возможно, что последнее было заимствовано как образец некоей духовной стратегии, выродившейся на нашей почве в пресловутый церковный обскурантизм.
Замечу, что данный процесс трансформации ни в коей мере не является чем-то исключительно русским, ибо такая трансформация вполне естественна - в условиях отрыва от первоистока. То же самое, например, произошло с католичеством и исламом в странах Латинской Америки и Африки.
В любом случае не приходится сомневаться, что к началу петровских реформ церковный обскурантизм и "юродские" мотивы настолько отчётливо выступают на первый план, что само православие стало ассоциироваться с тьмой и невежеством. Это послужило поводом к радикальной идеологической переориентации. Сам факт, что Русская Православная Церковь так легко сдала свои позиции европейскому рационализму, свидетельствует о многом. И мы вправе задать себе вопрос: почему Русская Церковь столь легко лишается своего влияния? Можно, конечно, сослаться на наступление эпохи всеобщего безбожия. Однако, ведь и сегодня Церковь так же сдает свои позиции - и уже не столько безбожникам, сколько представителям иных конфессий. Причём под предлогом "возрождения православия" зачастую создается какой-то ужасающий гибрид из христианской этики и позитивной науки. Ведь, как я говорил, нынешние "новообращённые" видят в христианстве, в первую очередь, мораль, а всё остальное для них формируется современной наукой и философскими теориями. Вычлененная же христианская этика совсем уже не является христианством, а только жалкой пародией на него. И даже лексикон современных священников приобретает "модерновую" форму, образец которой даёт все та же современная позитивная наука и "парадные" речи политиков. А что касается глубочайших творений Святых Отцов, то они либо вообще не принимаются во внимание, либо преподносятся в выхолощенном виде, а чаще всего служат предметом праздного любопытства современных филологов и историков.
В данном контексте умствования нынешних, не в меру рационалистичных духовных пастырей способны вызвать законное возмущение со стороны искренне верующих, а это, в свою очередь, способно возродить очередной всплеск обскурантизма - в борьбе за "живую веру". Однако, как мы уже упоминали, такая борьба скорее всего закончится очередной победой ratio или вообще абсолютным невежеством и дикостью, так же совершенно далеких от истинной веры, как и рационалистическое безбожие. К тому же надо учитывать, что рационализм некоторых современных проповедников (в первую очередь, я имею ввиду проповедников православных, принявших в последнее время "модерновый" облик) не имеют никакого отношения к подлинно христианской премудрости.
Тот факт, что обскурантизм и юродство - не лучший способ противостояния юродству прекрасно понимали выдающиеся деятели России. Так, митрополит Филарет Московский утверждал, что христианство не юродство, но премудрость Божия, и наставлял верующих, чтобы те со смирением устремляли ум свой к Божественному созерцанию. Епископ Игнатий Брянчанинов, известный, между прочим, как составитель аскетических сборников, доказывал, что истина Веры находится в единении с истиной науки ("Слово о смерти"). Он же писал: "Желательно, чтоб кто-либо из православных христиан, изучив положительные науки, изучил потом основательно подвижничество православной церкви, и даровал человечеству истинную философию, основанную на точных знаниях, а не на произвольных гипотезах. Мудрец греческий Платон воспрещал упражнение в философии без предварительного изучения в математике. Верный взгляд на дело! Без предварительного изучения математики с зиждущимися на ней другими науками и без деятельных и благодатных познаний в христианстве невозможно в наше время изложение правильной философской системы".
И в наше неспокойное время, когда человек подвергается зловредным идейным влияниям, совершенно уместно оградить сознание мирян некой интеллектуальной стеной, которая бы хоть как-то компенсировала воздействие демонических сил, ибо сатанинское влияние усиливается сегодня на интеллектуальном уровне.
2. Категория юродства
Пока трудно сказать, почему в России юродивых почитали как блаженных - может и была тут доля истины, - однако несомненно то, что чрезмерный "юродский" пафос свидетельствовал об определённых отклонениях от ортодоксальной традиции. Точно так же не приходится сомневаться в том, что юродство архетипически воспроизводит ритуальную практику некоторых древних культов.
Обратим внимание на ряд характерных признаков. Юродивый не просто умалишённый - это, в первую очередь, загадочный прорицатель, ясновидящий, который порой делает таинственные изречения, смысл которых он и сам не в состоянии понять. И главное, он постоянно подвержен сильным аффектам: то он в ужасе отгоняет "чертей", то прячется в страхе, то радуется как ребенок, то приходит в исступление от восторга, то ходит с задумчивым лицом и выкрикивает непонятные слова. Этнографу всё это напомнило бы шаманское камлание (шаманов вообще иногда сравнивают с кликушами). В целом же весьма трудно провести грань между юродивыми и бесноватыми.
Юродство можно трактовать шире - как целую психологическую категорию. "Подлинные" юродивые - это уже своего рода экстрема, предел логического развития или же некая квинтэссенция. Как было сказано, характерной чертой юродства является подверженность сильным аффектам, эмоциональная насыщенность. Из этого следует, что юродство (в широком значении) можно обнаружить в любом сильном душевном переживании, в любом эмоциональном всплеске, эмоциональном волнении, когда теряется способность самоконтроля. Любой эмоциональный срыв - необузданный гнев, дикий восторг, истерика, страх, порывы вдохновения - подпадает под эту категорию. По существу, всё это кратковременные вспышки "подлинного" юродства, однако если они слишком часты и в сумме своей составляют стиль поведения, стиль жизни, то такого человека можно вправе назвать юродивым.
На социальном плане юродство представлено достаточно широко. Юродские черты можно обнаружить, например, в поэтическом творчестве, что отнюдь не случайно, ибо поэт в какой-то степени напоминает древних прорицателей. По большему счёту всё художественное творчество несёт в себе печать юродства. Однако, в ряде случаев юродство представляет собой характерную стилистику, выпячиваясь на первый план. Всякая намеренная клоунада, карикатурщина, чрезмерная патетика, авангардизм, приторная сентиментальность - всё это чистейшее юродство в искусстве. Но даже в науке можно встретить то же самое. Чем, например, является так называемый "научный атеизм", как не откровенным юродством? Сама атеистическая парадигма сложилась как карикатурная поэзия некоторых античных творцов, - Ксенофана, например. Да и всё откровенное богооотрицание возникает как типичная экзальтация, психический срыв. То же самое касается практически любой публицистики и журналистики.
В этом широком значении юродство может характеризовать всё душевное состояние народа. Гносеомахия русского православия возникает именно в условиях данной психологической атмосферы. Юродство концентрировалось не только в безумных прорицателях, но и в самом подходе к делам веры, в самом понимании духовности, - когда акцент делался именно на аффектах - страхе, чувствительности, экзальтации. Флоровский замечал, что в данном случае идёт подмена духовности душевностью, и называл это психологизмом, "ласкательной чувствительностью". В русском православии этот "юродский" компонент, конечно же, сочетался и с подлинной премудростью, однако, он неизменно по какой-то таинственной воле добивался доминанты. В конце концов, в качестве мощного "флюида" он выделился в старообрядчестве, однако, официальная церковь от него отнюдь не избавилась, а посему психологизм там продолжает господствовать вплоть до наших дней. Таким образом, определённое противостояние юродства и премудрости в нашей сакральной традиции имело место. Образно это выражено, например, в известном романе Достоевского, где отец Ферапонт (речь идёт о "Братьях Карамазовых") представляет как бы юродивую линию, в то время как старец Зосима, которого тот ужасно ненавидит, представляет именно премудрость. Первый истеричен, эмоционален, воюет с чертями и подозревает всех в грехе; второй спокоен, рассудителен, умиротворён, - наставляет и благословляет. Последнее, собственно, характеризует вообще всё русское старчество, которое давало образец неаффективной веры, подлинной духовности, за что, видимо, и подвергалось резким нападкам со стороны юродствующих подвижников вроде упомянутого Ферапонта. Помнится, наш юродствующий философ Василий Розанов в своих писаниях насмехался над иноками за их умиротворённость, сравнивая их с мертвецами (не веселятся, не гневаются). Сам же Розанов мало чем отличался от истеричного отца Ферапонта.
3. Повелители тьмы
Сильные аффекты, вырывающиеся из глубин человеческих душ, представляют собой мощный заряд энергии, который можно использовать для различных целей, - если только суметь его сконцентрировать. Чем сильнее аффект - тем сильнее заряд, - но тем больших усилий он требует для своей концентрации. Способность овладеть этой тёмной энергией аффекта - для чего необходимо наличие сильной сознательной воли - позволяет человеку обрести невероятное могущество. Из тех, кому это удаётся, выходят маги, колдуны, разного рода гении, диктаторы, а также выдающиеся преступники и авантюристы.
Эти принципы лежат в основе метафизически различных эзотерических учений и метафизических доктрин. На этом, например, покоится методика самосовершенствования в тантрическом буддизме и шактийской йоге. Также это характеризует европейскую традицию. Те же принципы лежат в основе психотерапевтической методики Карла Юнга, в своё время проявлявшего большой интерес к восточным учениям и алхимии. Юнг называл тёмную, аффективную сторону человеческой души бессознательным, подчеркивая, что в нём заключена огромная энергия, с которой, однако же, нужно обращаться очень осторожно, ибо это угрожает полной потерей рассудка.
Таким образом, в данном случае мы сталкиваемся с очень сложной диалектикой взаимодействия сознательной воли (проще - разума) и бессознательного (аффектов). Сильнейшие аффекты требуют адекватной сознательности, в противном случае их не удастся сконцентрировать, и их энергия растратится впустую. К тому же тот, кто стремится вызвать эти глубинные энергетические потоки, сам рискует попасть в их бурлящий водоворот и окончательно потерять над ними контроль. Для максимального эффекта требуется и то, и другое.
Душевный план проецируется на план социальный и имеет с ним чёткую взаимосвязь: человек, способный управлять собственными аффектами, способен управлять аффектами других, то есть оказывать воздействие на окружающих, подчиняя их собственной воле. В этом случае он уподобляется магу, колдуну, управляющему тёмными силами (с известным риском, конечно же). При этом наш "маг" играет роль сознательной воли, разума, в то время как те, которыми он управляет, играют роль аффектов, бессознательного. Естественно, последние должны при этом находиться в состоянии экзальтации, в состоянии аффекта, который они сами не способны контролировать. Именно поэтому они и поддаются внешнему контролю, что не имеют собственного, внутреннего контроля. Эту функцию за них и выполняет маг-инициатор. Причём отметим, что он привносит в их души некое организующее начало - подобно тому, как свет от костра пронзает тьму. В противном случае их аффективная энергия просто рассеялась бы, не совершив никакой существенной работы. Например, трудовой энтузиазм сталинских времен направлялся волевыми усилиями вождя, побуждая людей направлять свои силы в нужное русло. Что касается риска для мага-инициатора, то он аналогичен уже описанному: при утрате им контроля над своим бессознательным он легко может стать жертвой подчинённого ему окружения.
Запад ведет себя в отношении других народов как этот маг-инициатор, пытаясь использовать энергию окружающей "тьмы" (туземцев, как обычно выражаются европейцы) в своих целях. Естественно, для этого Западу приходится возбуждать у "туземцев" какие-либо аффекты - страх или восхищение. Первому случаю (страху) будет соответствовать подавленность и отчужденность, второму (восхищению) - партнёрство на подчинённых условиях.
Запад является магом-инициатором, используя для достижения своего могущества свою сознательность, разумную волю и аффективную, бессознательную энергию окружающих народов, неспособных к самоконтролю и волевой концентрации.
О разумной воле Запада и его способности к самоконтролю стоит сказать особо. Это, пожалуй, его самое выдающееся качество, чего никогда не надо забывать нашим борцам за национальное возрождение. Умение доводить дело до конца и добиваться поставленной задачи выгодно смотрится на фоне расслабленности, безынициативности и сильнейшей дезорганизованности подчиненных Западу народов. Ненависть к западной рассудочности со стороны последних возникает, в первую очередь, как реакция на магическое воздействие. В этом плане деятельность Запада носит ярко выраженный демонический характер, однако, это не придает святости народам, попавшим под его влияние, ибо сам факт их подчинённости Западу свидетельствует об их отпадении от Бога.
4. О русской душе
Весьма примечательно, что у нас в России с "душой" принято связывать как раз аффекты, эмоциональные волнения, переживания. Бесстрастность зачастую воспринимается как бездушность. И наоборот, в безудержной эмоциональности привычно усматривают душевность, человечность. Привычка изливать душу стала чуть ли не основной чертой нашего национального характера. С нашей точки зрения, если человек негодует, восторгается, любит, ненавидит, плачет, печалится, смеётся, - то тем самым он и ведет себя собственно "по-человечески". А если горе, и он не плачет, если радость, и не восторгается, - то в этом видят грозные признаки бездушия, чёрствости, а порой и бесчеловечности. В итоге в России сложился устойчивый стереотип: чтобы прослыть "человечным", нужно быть искренне чувствительным, эмоциональным. Это уже своеобразные правила хорошего тона для тех, кто хочет казаться "истинно русским". Отсюда такая неприязнь к чопорности и бесстрастности "истинных" европейцев, лишённых, по мнению упомянутых "истинно русских", способностей к сопереживанию, к сочувствию, а стало быть лишённых душевности как таковой. Классический образец такого "истинно русского" - Дмитрий Карамазов из романа Достоевского. В образе этого героя как бы сконцентрировано всё российское юродство. Масштаб "человечности" Карамазова определяется грандиозной амплитудой его душевных волнений - от лютой ненависти и озлобленности до безрассудной любовной страсти и жалости. Его беспутство не ставится ему в вину; он совершает массу пакостей, но для русских он - положительный герой, ибо непосредственен и искренен в своих чувствах. В противоположность ему Смердяков - холоден, рассудителен и скрытен, - по сути дела - типичный символ западной духовности с её мещанскими идеалами умеренности и аккуратности. Однако, Смердяков сильнее Карамазова, сильнее своим умом, на который Достоевский недвусмысленно намекает. Всё это, конечно, не означает, что Дмитрий Карамазов идиот или тупица, - он просто безумен, и в безумстве своём он - типичный юродивый.
Мы привели эту замечательную иллюстрацию только для того, чтобы в наглядной, образной форме показать сущность доминирующей в русском обществе парадигмы поведения. Эта парадигма в виде какой-то жёсткой отвлечённой структуры как бы отпечатывается в сознании большинства русских, определяя характер их взаимоотношений с окружающим миром. Примеров тому - величайшее множество, особенно для тех случаев, где наличествует намеренное стремление хоть как-то отразить национальную специфику. Как правило, кроме поражений, на этом поприще ничего не возникает.
Начнём со старообрядцев. В определённом смысле они являются предшественниками народников и нынешних борцов за национальное возрождение. Безудержная эмоциональность Аввакума - вот подлинная причина его поражения. И, наоборот, как указывают историки, патриарх Никон был человеком волевым и настойчивым, не чуждым к тому же грамоте и учёности. Иногда это пытаются представить как "западничество", забывая, однако, о том, что бегство от чужого огня свидетельствует об отсутствии своего, а последнее, как было сказано, есть уже само по себе залог будущего поражения.
Русское народничество, при всех его деструктивных тенденциях, было чисто национальным явлением (по его психологическим доминантам), включая и выросшую из этих недр партию социалистов-революционеров. Поражение этого движения опять-таки коренится в эмоциональной несдержанности его участников, в неспособности последних совладать со своими душевными потоками. Именно поэтому эсеры и народники предпочли "партизанщину" - в виде террористических актов - целенаправленной и упорной организационной работе, легшей в основу революционной стратегии их политических конкурентов - социал-демократов. Последние, судя по всему, в определённой степени стали достойными учениками "разумно-волевого" Запада, овладев в должной мере навыками политической организации и пропаганды. Ленин, несмотря на всю его экспансивность, был величайшим организатором и обладал поистине европейской, "немецкой" манерой самоорганизации, о чём упоминают даже его недоброжелатели. Нарочитый пафос Спиридоновой и художественная утончённость Савинкова разбивались о холодный и циничный прагматизм большевистского вождя и его сподвижников. Впоследствии аналогичным образом достаточно сдержанный Сталин (хотя, конечно, не лишённый сильных аффектов, но умеющий с ними совладать) уничтожил своих более экспансивных противников из числа "ленинской гвардии".
Иначе и быть не могло. Концентрация эмоциональных импульсов требует серьёзных усилий, что и составляет подлинную работу человеческого духа. Тот, кто на это не способен или способен в незначительной степени, - тот либо обделён каким-либо высшим качеством, либо просто подвержен лености. Этого не стоит забывать, прежде чем восхищаться юродством безумствующей "человечности" ("душевности"). Энергия аффектов есть нечто внешнее самому субъекту , из которого, собственно, исходит разумно-волевое воздействие. Поддавшийся аффекту находится как бы на гребне волн, давая себя увлечь этому потоку, проявляя практически полную пассивность. Однако, человек с разумно-волевой доминантой стремится сопротивляться этому потоку, стремится взять над ним верх, и это уже свидетельствует о том, что он сильнее первого.
Только учитывая это, можно понять, на чём строится подлинное могущество всех диктаторов. Именно фантастическая способность Ленина концентрировать свою энергию вывела его в число победителей. В этом ему уступали борцы за "единую и неделимую", которые - и тому очень много свидетельств - часто находились на плаву своих эмоций. И этим, надо сказать, всегда отличались борцы за Россию и русскую Идею. Их повышенная чувствительность и юродивый инфантилизм меня всегда искренне удивляли. Известен очень показательный случай, когда один из борцов-русофилов - Илья Британ - после революции прислал Ленину длинное письмо, где он просвещал большевистского вождя относительно духовного предназначения России, за что Ленин, по свидетельству Бухарина, назвал его "умным дураком". Это "умное дурачество" (точнее - возвышенное юродство) таит в себе разгадку того, почему борцы за русскую Идею всегда проигрывали расчётливым, холодным смердяковствующим авантюристам.
Теперь порассуждаем о славянофилах. Славянофилы могли бы стать нашей подлинной интеллектуальной элитой, могли бы заложить фундамент нашей традиционалистской интеллектуальной культуры, если бы юродство не брало у них верх над волевой разумностью. Как известно, все они восхищались немецкой философией и были, собственно, во многом воспитаны на ней. Однако, никому из них не удалось работать столь упорно и продуктивно, как это было в случае с Кантом или Гегелем. Поэтому славянофилы не создали никакой мощной доктрины. способной противостоять интеллектуальной экспансии Запада, и все свои творческие порывы они попросту разменяли на публицистику. Именно плохая способность русских мыслителей к упорной интеллектуальной работе делала их, в большинстве случаев, эпигонами западной философии. У бар-славянофилов, в отличии от нас, были все условия для продуктивной работы, но обломовская лень обрекала их на роль подражателей чужим идеям и не давала сконцентрироваться, а юродская чувствительность отвлекала на всякие пустяки.
Я не оговорился, когда сказал о пустяках. Славянофилы, вроде бы, затрагивали грандиозные проблемы, и эти проблемы действительно были грандиозными. Но грандиозная проблема требует и грандиозных усилий для своего выполнения. Славянофилы же и их оппоненты низводили всю грандиозность до уровня своих возможностей и бездарно тратили время на бесплодные дискуссии. Вместо спокойной сосредоточенности были одни всхлипывания увещевания, и конечно же, безудержная тяга влезть в политику, пытаясь "спасти", "предотвратить", "удержать", "не допустить". На самом деле всё это была суета и мелкая озабоченность. Если славянофилы считали себя интеллектуалами, им и необходимо было полностью отдаваться интеллектуальному творчеству, разрабатывая на своем светском уровне традиционалистские доктрины и подготавливая тем самым хорошую почву для последующих русских мыслителей. Однако, славянофилы, как это и положено юродивым философам, либо фантазировали по поводу "нового" изложения православной Веры, либо предавались мечтам, или же, наконец, бросались решать "насущные", "злободневные" проблемы, намереваясь, как им казалось, "спасать положение".
Такая форма реакции на окружающую действительность, как мы понимаем, целиком вытекает из "юродской" парадигмы, о которой речь шла выше. Обычно человеку кажется, что почва уходит из-под ног, что всё рушится, и что совсем нет времени для спокойного сосредоточения. Его постоянно одолевает навязчивый страх перед будущим, принуждая, фактически, ввязываться в "дело". С точки зрения православного учения, такого человека одолевают бесы, которых он, конечно же, не видит, однако, воздействие которых он тем не менее ощущает, хотя и не может дать тому никакого объяснения. Поскольку подчиниться им или от них "откупиться" он не собирается, а пытается безуспешно им противостоять, последнее и отражается на всём его психологическом состоянии, когда наш борец за правду превращается в эксцентричного невротика или праздного меланхолика. Отсюда его приторный морализм, тяжелые предчувствия и суета. Со стороны кажется, что он впадает в детство или просто бесится - что отчасти совершенно верно. Именно неспособность нашего правдолюбца противостоять бесовскому наваждению определяет его безрассудство или доведенную до патологических форм экспансивность. Бесы, как учит православие, всегда яростно нападают на тех, в ком видят божественную искру - дабы сбить их с истинного пути. И очень часто им это удаётся. Как известно, славянофилы и их последователи стремились держаться православных принципов - и тем сильнее было сатанинское наваждение, справляться с которым было для них делом слишком затруднительным. Поэтому одни из них (как Хомяков и его сподвижники) погрязли в праздности, другие (как Достоевский и Леонтьев) вообще дошли до отчаяния. Но все они неизменно несли в своём облике печать классического русского юродства, в котором часто усматривают какой-то гражданский пафос и намерение героически служить возвышенным идеалам. Бесплодность таких затей обычно не принимается во внимание - и это чисто по-русски.
У нас, надо сказать, принято возводить здание на песке. И здесь мы сталкиваемся ещё с одним парадоксом: желание во что бы то ни стало спасти русское будущее приводит к совершенно обратным последствиям. В итоге наши русские патриоты-интеллектуалы становятся подобны человеку, который с весны начинает испытывать страх перед будущей зимой, а потому в спешке, в суете, на скорую руку начинает строить дом; зима же наступает гораздо позднее, чем он предполагал, но слишком небрежно построенное жилище становится плохим убежищем от морозов и грозит развалиться в самый неподходящий момент. Этим и объясняется манера русских патриотов ввязываться в бесплодные полемики со своими оппонентами. Им кажется, что такой реакцией они пытаются предотвратить "неблагоприятную" тенденцию, а стало быть ощущают себя в такие моменты в роли спасателей. На самом же деле это типичный эмоциональный всплеск, типичная юродивая манера, свидетельствующая об отсутствии выдержки и уверенности в собственных силах. Это типичная "разгонка чертей" - манера отца Ферапонта. Достоевский, например, обвиняя западников, доходил прямо-таки до истерики, и кроме холодной, презрительной усмешки это донкихотовское инквизиторство ничего не вызывало.
Можно привести и другой пример. Наш необычайно проницательный мыслитель Константин Леонтьев по любому малейшему поводу затевал письменную полемику, отвлекаясь от серьезной интеллектуальной работы, которая, учитывая его талант, могла бы принести прекрасные плоды. Однако, он также бросался "спасать положение", предчувствуя воцарение Антихриста. В своих работах, например, он уделял повышенное внимание каким-то третьесортным либеральным теоретикам, имён которых почти никто уже не помнит. Однако, для него они тогда выглядели гигантами, с которыми он, словно Дон Кихот, вступил в борьбу. Либерализм же жив по сей день, ничего, наверное не зная о нашем борце, - и только потому, что отцы либерализма упорно и настойчиво создавали доктрины, а не растрачивались на бесплодную полемику. Леонтьеву надлежало самому стать гигантом и тем самым интеллектуально давить противника, ибо самый эффективный метод борьбы - это борьба путем утверждения. Наши интеллектуалы делали как раз наоборот, полагая, что своим решительным "НЕТ" они нанесут серьёзный урон противнику. Леонтьев не создал чёткой и разработанной доктрины, его усилий хватило лишь на то, чтобы набросить эскиз к ней. И он в этом плане не одинок, ибо так поступали почти все славянофилы.
Таким образом, русские мыслители в самих себе таят разгадку нашей национальной трагедии. Благодаря их юродству у нас так и не возникла подлинно наша, традиционалистская интеллектуальная элита, имеющая мощную доктринальную опору и обладающая незаурядной философской выдержкой. Сегодня это особенно остро ощущается, когда русско-патриотическое движение оказалось без всяких интеллектуальных опор. Всё опять делается либо почти на пустом месте, либо на очередных эпигонских заимствованиях у того же Запада. Так нам обходится суета и повышенная чувствительность наших предшественников, пытавшихся на песке возводить здание Русской Идеи.
Надо отметить, что отечественные либералы, с их извечным инфантилизмом и полнейшей интеллектуальной зависимостью от Запада представляют собой своеобразный вариант российского юродства. Однако, либералы всецело полагаются на "заграничный" ум, тогда как патриоты могут рассчитывать только на свои интеллектуальные возможности, которые - будем до конца честными - далеко ещё уступают интеллектуальным возможностям Запада. И если патриоты проигрывают либералам, то только потому, что за их спинами интеллектуальные центры Запада. Поэтому патриоты проигрывают именно Западу, а не нашим доморощенным либералам, которые лишь символизируют западную интеллектуальную экспансию. Впрочем, низкая интеллектуальная культура - недостаток вполне поправимый, - при желании, разумеется. Но вот именно здесь мы сталкиваемся с потрясающим фактом - нежеланием наших патриотов быть умными. "Мы не хотим походить на них" - так они формулируют свою позицию. И в этом - отголоски былой гносеомахии. На этой почве и возникает их знаменитое донкихотство - опять же в стиле знаменитого отца Ферапонта.
Как же быть? У Густава Майринка есть прекрасное высказывание: делай свое дело так, будто ты бессмертен. Великолепно сказано! Зачем нам отвлекаться на пустяки, ибо вся мерзость сегодняшнего дня завтра действительно покажется пустяком, а вместе с ней - и вся наша нынешняя суета. Однако то, что сегодня было создано в состоянии спокойного сосредоточения, завтра окажется серьезнейшим подспорьем для возведения будущего строения. Не отвлекаться на хаос - вот первое правило любой здоровой стратегии, поскольку страх перед хаосом внешним есть отражение хаоса внутреннего. Но преодолев его, мы достигнем подлинного преображения - пусть это станет нашей инициацией, ибо нельзя родиться заново, не умерев предварительно.
