№ 7 май 2001 г.Николай Цуриков
Пафос героизмаСреди множества легенд о неистовом Роланде есть одна, исполненная глубокого смысла. Однажды друзья рассказали Роланду, что где-то неподалеку, посреди глубокого озера, на пустынном острове, возвышается мрачный, неприступный замок, а в нем живет злой, старый волшебник. Еще никому не удавалось проникнуть внутрь замка, ибо волшебник убивал своих врагов на расстоянии чем-то невидимым: блеснет огонь, грянет гром и нападающий падает пораженный. Не задумываясь Роланд решил, что он должен сразиться со злодеем и избавить от него мир… Под колдовским огнем, чудом невредимый, рыцарь с одним мечом в руках ворвался в замок и убил волшебника: маленького, тщедушного старика. А на полу, рядом с ним, он нашел его таинственное, злое оружие… Это была какая-то странная палка с механизмом посередине, заканчивавшаяся длинной, железной трубкой. Роланд взял его с собой, отъехал на самое глубокое место, с презрением разломал это подлое оружие на куски и выбросил в воду.
Но совершив свой подвиг, Роланд в первый раз в жизни почувствовал, что победа не дала ему радости. Глубокая тоска охватила его душу. "Вот, - думал он, - я убил этого гнусного старика и уничтожил его злое дело; но я не спас этим мира от коварства и хитрости. Наступит когда-нибудь время, когда кто-нибудь другой придумает такое же оружие и когда каждый сможет его иметь. И это будет означать, что пришла смерть рыцарству. Ибо если каждый, самый ничтожный и робкий, прячась… сможет поразить издалека самого храброго и самого сильного, - рыцарство умрет. Миром начнут править не самые благородные и доблестные, а самые коварные, расчетливые и хитрые…".
Мне не важно сейчас: "прав" ли был храбрый и не мудрствующий рыцарь? Мне не это важно. Говоря по "современному", мы сейчас, пожалуй, даже упрекнули бы Роланда в преувеличенном представлении о значении "материальных факторов". Но за всем этим в легенде остается яркое изображение столкновения двух извечно борющихся начал, двух человеческих типов и психологий; в ней остается и элемент подлинного пророчества. Ибо несомненно, что та эпоха, о которой думал Роланд уже наступила. В чем же выразилась эта новая эпоха?..
Не в могучем ли и беспредельном росте техники? Но мы то знаем теперь, что с "появлением ружья" героизм не умер, что вообще нельзя умертвить того, что бессмертно; и что с новыми техническими достижениями люди лишь углубляют способы проявления извечной человеческой потребности в героизме.
Может быть иные, новые условия жизни (социально-экономические факторы) породили иные нравы, иные потребности, в результате которых "умер герой"? Да, конечно, душа каждой эпохи неотрывна от ее тела. Но мы как раз отрицаем неизбывную зависимость человеческого духа от его тела и от социального фактора…
Я думаю, что объективная историческая справедливость легенды заключается не в том, что "героизм умер", а в том, что он угашался и погашался теми идеями, которые господствовали в изживаемую нами эпоху… Господствующие идеи ныне уходящей эпохи - в своих смыслах, намерениях "отменяли" героизм, или, в лучшем случае, "устраняли" и отстраняли его за ненадобностью. А люди этой эпохи, те, которые эти идеи восприняли всеми силами, психически отталкивались от героизма… Они не могли не ощущать героизм как пережиток старого времени. Они считали его только смешным, чаще - варварским, низменным, не "прогрессивным", признавая и "легализуя" лишь некоторые его формы, не понимая, что стихия его всегда и во всем едина; ибо, конечно, Роланд и Галилей, Колумб и Гус, и все те бесчисленные герои, творцы жизни, на всех ее путях и во всех областях суть братья по духу. И если в изживаемую нами эпоху одни из них признавались, а другие отрицались, то это показывает только, что признавалась не стихия героизма, а именно та (своя) область, в которой данный человек действовал, хотя бы и героически.
Но о каких же именно идеях идет речь? Культ большинства, поиски "среднего арифметического", неизбежное стремление все снизить, а иногда и срезать возвышающиеся над толпой головы, тяга к срединности, страсть уравнительства - таков тот еще недавно безраздельно господствовавший комплекс идей и чувствований, из под власти которого мы еще только начинаем высвобождаться.
Культ и пафос героизма предельно эти идеи исключают. Они абсолютно с ним ними не соединимы. Культ героизма есть культ исключительной личности; тем самым он утверждает неравенство, как некую неизбежную стихию жизни, как суровый и железный закон самой жизни, как источник творчества и движения. Неравенство есть предпосылка героизма. Более того, если так обстоит в логической плоскости, то еще разительнее психологическое взаимодействие между культом не выделяющегося и пафосом выдающегося.
Представим себе на минуту, что тот прекрасный "земной рай", тот "исторический прогресс", неосуществимыми идеями осуществления которого бредят "властители века сего", когда-нибудь наступит… В этом мире, представляющим из себя комбинацию серого острога и прекраснодушно-слащавой сектантской молельни - не оказался бы герой в положении Потока-Богатыря, попавшего в анатомический театр (см. у гр. А. К. Толстого). Но и более того, - герой был бы помехой, врагом этого "рая", ибо он даже не борясь с нм, одним своим присутствием создавал бы ему крупные неудобства. В этом "рае" герой наверняка был бы объявлен "врагом народа" и "социально опасным элементом".
Последовательное, до конца продуманное философское оправдание и принятие героизма есть признание и приятие неравенства. И еще более, - это есть признание того, что мир лежит во зле, которое неустранимо никаким "общественным договором" или "декларацией Вильсона"; во зле, борьба с которым требует непрерывного индивидуального подвига.
Все, чему "хозяева положения", "люди века сего" настойчиво учат доверчивые массы и низы есть призыв к умертвлению героя. Ибо они говорят народу, что сам может и должен устраивать свою судьбу; они прививают ему вредные и усыпительные грезы "ни-в-ком-ни-нуждаемости", самонадеянной горделивости и всяческого "анти-водительства". Они говорят ему неправду о мире и жизни, неправду о законах, управляющих жизнью обществ. "Тебе не нужны вожди, тебе не нужны герои! Ни за кем не иди! Веди и приказывай сам! Ты - хозяин, а мы - твои слуги!" А с этим неизбежно связано и отвращение народного взора от неба…
"И сладкий горошек достанется нам!
А царство небесное мы воробьям
И ангелам Божьим уступим…"Так некогда аргументировал Бебель (лидер германской социал-демократии - ПС) свои социальные утопии стихами Гейне. Образно выражаясь, можно сказать, что на окна, в которые народ может увидеть небо, они вешают зеркала, в которые он не должен видеть ничего, кроме самого себя.
Дух, "религия" демократизма мне глубоко чужды - именно потому, что я воспринимаю этот дух как отвращающий взор человека от Бога на небе и от героя на земле. Я знаю, однако, что среди демократов есть люди, не считающие это ни для себя, ни вообще обязательным. Тем лучше… Моя борьба "не против плоти и крови". Я сам измеряю те или иные формы только их большей или меньшей способностью вмещать в себя дух героизма - социально облагораживающего и поразительно возвышающего; дух национального горения, безраздельный пафос Родины, пафос долга и жертвы, водительства и служения. Люди, единожды осуществившие их и возлюбившие - до конца дней своих ими обречены.
"Русский колокол". № 2, 1927 г. (Берлин)
