Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
III
Личность - свобода - иерархияНачало распада традиционных политико-социальных структур, или, по крайней мере тех, которые еще сохранялись в Европе, совпадает с пришествием либерализма. По окончании разнузданного и демонического якобинского периода поначалу именно в обличье либерализма революционные принципы начали действовать в рамках так называемой Революции третьего сословия. Следовательно либерализм является первым звеном в цепи различных форм мировой подрывной деятельности.
Таким образом, следует разоблачить ошибки, заложенные в этой идеологии, вытекающие из "бессмертных принципов" 1789 г., что вызвано не только теоретической, но и практической необходимостью. Сегодня интеллектуальная путаница достигла таких размеров, что либерализм, который для прежних режимов и церкви был синонимом антитрадиции и революции, в представлении многих стал "правым" движением, которое встает на защиту свободы, прав и достоинства личности, противостоя марксизму и коммунизму. Двусмысленность, присущая подобному положению дел, может послужить отправным моментом для дальнейших рассуждений.
Сущность либерализма составляет индивидуализм. В основе этого заблуждение лежит путаница между такими понятиями как личность и индивид, который, исходя из идеи равенства, безоговорочно притязает на те ценности, каковые в лучшем случае и sub conditione (1) могут относиться лишь к личности. Это недоразумение превращает эти ценности в нечто ошибочное, нелепое и разрушительное.
(1) оговоренный определенными условиями (лат.) (прим. перев.).
Начнём с идеи равенства. Вряд ли стоит говорить, что "бессмертный принцип" равенства является полной бессмыслицей. Достаточно напомнить об основополагающем неравенстве существ с точки зрения существования. Однако идеологии равенства поднимают принципиальный вопрос, провозглашая что люди, если они даже и не равны фактически, то являются таковыми не по праву: они не равны, но это неправильно. Неравенство отождествляется с несправедливостью; заслуга и превосходство либеральной идеи полагаются в том, что она признает за всеми людьми равное достоинство. Принцип "основополагающего равенства каждого человеческого существа" свойственен демократии.
Это чистое словоблудие. Речь идет не о "благородном идеале", но об идее, которая в буквальном смысле представляет собой логический абсурд и ведет исключительно к упадку и вырождению.
Прежде всего понятие "множественности" - множественности индивидуальных существ - логически противоречит "множественности равных существ". Это онтологически вытекает прежде всего из "принципа неразличимых", согласно которому "одно существо во всем тождественное другому, является тем же самым". Идея, выражаемая словом "несколько" таким образом предполагает идею основополагающего различия: "несколько" если они равны, совершенно равны, не могут быть "несколькими", но лишь одним. Стремление к равенству "нескольких" влечет за собой противоречивость в понятиях, если оно только не относится к совокупности неодушевленных предметов серийного производства.
С точки зрения деонтологии (2) это вытекает из "принципа достаточного основания", который звучит следующим образом: "Для любой вещи должно существовать некое основание, благодаря которому она является именно этой вещью, а не какой-то другой". Следовательно существо во всем равное другому, лишено "достаточного основания": это лишь копия, полностью лишенная смысла.
(2) раздел этики, рассматривающий проблемы долга и моральных требований (прим. перев.).
Итак с обеих точек зрения можно рассмотреть рациональную обоснованность довода, согласно которому "несколько" не только не могут быть равными, но и не должны быть таковыми, что неравенство истинно фактически именно поскольку оно истинно по праву, что оно реально, именно поскольку оно необходимо. То, что идеология равенства тщится описать как "справедливость", будет напротив несправедливостью, если рассматривать этот вопрос с более высокой точки зрения вне рамок всякой гуманистической и демократической риторики. Это признавали уже Цицерон и Аристотель.
Но установление неравенства означает преодоление количества, утверждение качества. Именно в этом состоит различие между понятиями индивида и личности. Можно мыслить индивида в качестве простой атомарной единицы, простого числа в царстве количества. С абсолютной точки зрения это лишь фикция, абстракция: но возможно вести к этому, сделать так, чтобы различия, определяющие каждого индивида свелись к минимуму, чтобы возобладали общие и однообразные качества (что влечет за собой однообразие взглядов, прав и свобод) и рассматривать это единообразие как идеальное и желанное условие, хотя оно соответствует упадку и вырождению.
Действительно чистый индивид принадлежит скорее к неорганическому, нежели органическому миру. В реальности царит закон нарастающего различия. Благодаря этому закону более низкие ступени действительности отличаются от более высоких тем, что на низшем уровне целое может распадаться на множество частей, сохраняющих одинаковое качество (как части не кристаллизованного минерала, некоторых растений или низших видов животных, которые размножаются путем партеногенеза), тогда как на более высоких уровнях это становится невозможным, так как они наделены высшим органическим единством, которое не может быть разрушено без повреждений, поскольку это приводит к абсолютной утрате частями тех качеств, значения и функции, которыми они обладали. Таким образом атомарный "индивид", не связанный (solutus), "свободный" принадлежит к царству неорганического и соответственно стоит на низших уровнях реальности (3).
(3) Гёте следующим образом выразил эти принципы "органической философии", которые применимы и к политическому уровню: "Чем более несовершенно живое существо, тем больше его части подобны целому и способны к его воспроизводству. Чем выше совершенство живого существа, тем разнороднее его части. Похожие части менее подчинены одно другому; подчиненность органов является признаком высокоразвитого существа". На политическом уровне, части соответствуют индивидам, а органическое целое - государству.
Равенство может существовать лишь на уровне простого общественного соединения или примитивного почти животного смешения; либо же в том случае если мы рассматриваем не индивидуальное, но общее, не личность, а вид, не "форму", а "материю" (в аристотелевском понимании). Нельзя отрицать, что люди с некоторых сторон почти "равны"; но эти стороны для любой нормальной и традиционной концепции являются скорее в "минусом", чем "плюсом", соответствуя наиболее убогому уровню реальности, наиболее непривлекательному из того, что в нас есть. Речь идет об уровне, еще не связанном с понятием "формы", личности в собственном смысле. Придавать ценность этим сторонам, подчеркивать их, стремясь признать за ними верховенство, значит согласится с тем, что самое существенное в статуях это бронза, а не то, что каждая из них выражает некую особую идею, для которой бронза (то есть родовое человеческое качество) служит лишь материальным подкреплением.
Эти примеры проливают свет на подлинное значение и ценность личности по сравнению с простым индивидом, как простейшим элементом массы или социального агломерата. Личность суть качественно рознящийся индивид со своим лицом, своей собственной природой и рядом признаков, которые делают его "им самим", отличают ото всех других, тем самым делая его существенно неравным. Это человек, у которого общие черты (начиная с наиболее общих, таких как принадлежность к человеческому роду, данной расе, нации, группе, полу) обретают особую форму выражения, различными способами соединяясь и обособляясь. Восходящим является любой жизненный, индивидуальный, социальный или моральный процесс, который движется в направлении, способствующем совершению личности согласно ее собственной природе. И, напротив, к упадку ведет упор на тождественном во всех существах, его превознесение. Желание равенства есть желание бесформенного. Любая идеология равенства является показателем атмосферы вырождения или "печатью" сил, стремящихся привести мир к вырождению. Вот что по большому счету следует думать о "благородной идее" и "бессмертном принципе" равенства.
Согласившись с этим легко распознать ошибочность и двусмысленность, присущие прочим либеральным и революционным принципам.
Прежде всего заслуживает внимание то, что под "естественным правом" подразумевают то право, которое, с учетом всего вышесказанного, предстает как наиболее противоестественное из всего вообразимого, то есть присуще как раз наиболее примитивнейшим обществам. Принцип, согласно которому люди "от природы" свободны и обладают равными правами является полной бессмыслицей, поскольку "от природы" люди не равны, и с более высокой, чем просто "природная" точки зрения стать "личностью" может далеко не каждый, это качество не возникает автоматически на основании лишь принадлежности индивида к биологическому виду "человек". "Достоинство человеческой личности", со всем что из него вытекает, вокруг которого радетели естественного права и либералы поднимают столько шума, может быть признано лишь за тем, кто действительно им обладает, а далеко не за первым встречным. Кроме того, повторим, что даже если это достоинство налицо, оно не должно признаваться равным во всех случаях. Оно включает разные степени и справедливость состоит в том, чтобы каждой из этих степеней соответствовали разные права и свободы. Разделение прав и иерархическая идея по большому счету проистекают из самого понятия личности, поскольку, как мы видели, оно немыслимо вне различия, формы и разделяющего обособления. Вне этих рамок уважение к человеческой личности, по большому счету, становится лишь одним из многочисленных предрассудков, свойственных нашему веку. На уровне личности не существует ничего, на что могла бы опереться идея всеобщего права, одинаково равного для всех, как того желает доктрина естественного права (4). Любой человек, обладающий сознанием и достоинством личности почувствует себя лишь оскорбленным тем, что он должен подчиняться закону, имеющему равную силу для любого другого (приблизительно именно к этому сводится хорошо известная формулировка категорического императива кантовской морали). Правило древней мудрости утверждает прямо противоположное: suum cuique tribuere - воздайте каждому должное. В учении Платона высшей функцией правителя также была забота о том, чтобы царила справедливость, понимаемая на этот лад.
(4) Относительно основания "естественного права" и соответствующего мировоззрения см. J. Evola, L'Arco e la clava, Milano, 1968, c. VIII. На французском языке: L'Arc et la Massue, Paris, 1984.
Таким образом мы подходим к ограничениям связанным с понятием "равенства". Равенство может существовать только между равными, то есть теми, кто объективно стоит на одном уровне, воплощает в себе одинаковую степень "состояния личности". Их свобода, их право - но также и их ответственность - не могут быть тем же как у тех, кто стоит на другом уровне, более высоком или более низком по сравнению с ними. Разумеется те же оговорки можно сделать и по поводу "братства", присоединенного в качестве чувствительного дополнения к "бессмертным принципам": настоящим бесстыдством является возведение его в степень нормы и всеобщего долга. Кроме того в условиях господства иерархической идеи, понятие "равного" и "ровни" в прошлом нередко имели аристократический характер. В Спарте звание omoioi, "равного" относилось исключительно к правящей elite; причем в случае недостойного поведения этого звания могли лишить. Родственную идею мы находим в древнем Риме, у нордических народов, в период правления Каролингов и во времена Священной Римской Империи. Равным образом в Англии титул "равного" - peer - как известно относилось к лордам.
Относительно свободы - первой идее революционной троицы - можно сказать почти то же самое. Свобода требует столь же качественного и выборочного подхода, как и личность. Каждый обладает свободой настолько, насколько он того заслуживает, в зависимости от своего склада и личного достоинства, а вовсе не благодаря тому, что он отвлеченно входит в число людей или "граждан" (знаменитые droit de l'homme et du citoyen). Классическое высказывание: Libertas summis infimisque aequanda выражает идею того, что свобода должна беспристрастно распределяться как наверх, так и вниз.- Как справедливо было замечено: "Не существует одной общей свободы, но существует множество разных свобод. Не существует общей и абстрактной свободы, свободы делятся согласно истинной природе существ. Человек должен пробудить в себе понятие не об однородной, но о сложной и качественной свободе" (5). Что же до другой свободы, свободы, о которой печется либерализм и естественное право, то она представляет собой чистый вымысел. Это всего лишь оружие революции. Равенство и свобода являются лишь лозунгами, которые используют определенные социальные слои или группы, чтобы при помощи их свергнуть другие и выдвинуться на первый план. После того, как они приводят к желаемому результату, о них благополучно забывают.
(5) O. Spann, Gesellschaftslehre, Munchen, Berlin, 1923, p. 154.
Кроме того, говоря о свободе, крайне важно проводить различие между свободой от того, чтобы что-то делать и свободой для того, чтобы что-то делать. На уровне политики первая играет исключительно отрицательную роль, поскольку отождествляется с отсутствием всяких уз, оставаясь бесформенной по своей сути. Она роковым образом прокладывает дорогу произволу, отсутствию законного порядка и поскольку демократически распространяется на всех в равной степени, то становится невозможной. Равенство исключает свободу; при равенстве может существовать лишь набор отдельных свобод, укрощенных и механизированных, которые взаимно ограничивают друг друга. В любом случае лишь в рамках строя, полностью противоположного либеральным устремлениям, может до некоторой степени быть осуществлена подобная свобода: это строй, при котором социальная проблема решается путем обеспечения определенных привилегий небольшой группе за счет наиболее полного подчинения всех остальных. При здравом размышлении фигура тирана в этом случае становится наиболее совершенным воплощением этой идеи или идеала неорганичной свободы.
Иначе обстоит дело со свободой для, которая связана с подлинной природой, особой ролью каждого и означает, прежде всего, волю к осуществлению собственных возможностей и достижению совершенства в данных общественно-политических рамках. Таким образом эта свобода имеет функциональный и органический характер и неотделима от постоянно присутствующей и четко осознаваемой цели. Она стоит под знаком классического стань самим собой, то есть требует качественного и выборочного подхода. В классическом представлении, которое выражают такие авторы как Аристотель, Платон или, к примеру, Плотин, справедливым может быть лишь то общество, в котором каждый ведет себя согласно своему призванию, владеет надлежащим ему и делает то, что ему свойственно. То же католичество в свой золотой век схоластики, в наши дни ославленный "средневековым" (6) устами демократических представителей, "открытых диалогу с левыми", не ведал другой истины и этики. Стержнем его социального учения была именно идея о "подлинной природе", различной для каждого существа, представление о свободе с учетом этой природы "желаемой Богом" и соответствия своему подлинному состоянию в рамках органичного и разграниченного социального целого. Именно это учение отстаивал Лютер. Бенедетто Кроче говорит о современной "религии свободы". На самом же деле более уместно говорить о "фетишизме свободы".
(6) Здесь игра слов средневековье = среднее (посредственное) время (прим. перев.).
К тому же порядку идей можно отнести вопрос о том, стоит ли человек над обществом или наоборот, и кто из них является целью. С традиционной точки зрения этот вопрос решительно разрешается в пользу человека. Любые "социальные" положения являются отклонением, родственным стремлению к регрессивному уравниванию, о котором мы уже говорили ранее. Индивидуализм и анархизм имеют неоспоримое право на существование, если они являются попыткой противодействия этому стремлению, так как обладают менее выродившимся характером. В лучшем случае общественное ограничено уровнем средств и не затрагивает целей. Общество, описанное как единство в себе, является фетишем, персонифицированной абстракцией; взятое в своей действительности оно принадлежит чисто материальному, физическому, подчиненному уровню. "Общество" и "коллектив" являются синонимами и, исключив индивидуалистическое толкование, согласно которому оно представляет собой сумму атомов, связанных воображаемым договором, от него остается лишь идея о некой основе, по отношению к которой личность являет собой то, что положительно, изначально и реально.
Пойдем дальше. В некоторых случаях мы можем признать главенство личности даже над государством, поскольку "государственничество" наших современников не имеет ничего общего с традиционной политической концепцией государства, а обезличенное государство, эта тяжеловесная юридическо-бюрократическая сущность - "безжалостный монстр" Ницше - равным образом является извращением. Любое общество, любое государство состоит из людей и именно люди, индивиды, составляют его первичный элемент. Но какие люди? Это не люди, мыслимые индивидуализмом в виде атомов или скопления атомов, но люди, как личности, существа, разделенные по своему положению, своей свободе, своему праву в иерархии повиновения и повеления. Лишь такие люди способны построить подлинное государство, по необходимости антилиберальное, антидемократическое, органичное. Предварительным основанием подобной государственной идеи является главенство личности над любой отвлеченной общественной, политической или правовой величиной, при том обязательном условии, что речь идет не о нейтральной, посредственной личности, которая стала простым числом в мире количестве и всеобщего избирательного права.
Совершенство человека является целью, которой должен быть подчинен любой здоровый общественный строй, и осуществлению каковой он обязан способствовать всеми мерами. Это совершенство следует понимать с учетом упомянутых ранее процессов персонализации и нарастающей дифференциации. В связи с этим, мы можем обратиться к схеме, начерченной Полем де Лагаром, которая в общих чертах выглядит следующим образом: все возвышаемое гуманистической "социальной" идеей и естественным правом соответствует низшему пределу. Быть просто "человеком" это меньше, чем быть человеком в рамках данной нации или данного общества; но это в свою очередь меньше, чем быть "личностью", то есть обладать качеством, предполагающим переход на более высокий уровень, нежели просто "естественный" и "общественный". В свою очередь, личность составляет особый вид, который также разделяется по степеням, функциям и качествам, что, за пределами общественного и так сказать горизонтального уровня, вертикально определяет собственно политический мир с его сословиями, функциональными классами, корпорациями и частными союзам по принципу пирамиды, на вершине которой должны находиться типы относительно близкие к абсолютной личности, которая олицетворяет высшую степень реализации и благодаря этому является целью и естественным центром тяжести для всего целого. "Абсолютная личность" несомненно представляет собой нечто прямо противоположное индивиду; социализированной и стандартизированной атомарной единице, лишенной качественных определений противостоит действенный синтез основополагающих возможностей, целое, овладевшее силами, заложенными в идее человека (в предельном случае) или человека определенной расы (в более относительном, ограниченном и историческом плане): в общем крайняя персонализация тождественная дезиндивидуализации и определенной универсализации соответствующих типов. Подобное построение равным образом необходимо для подключения чистого авторитета, для обретения символа и могущества верховной власти, горней силы, imperium.
Так, начиная с человечества, через "общество" или коллектив и нацию, в политическом мире происходит дальнейший переход к иначе завершенной личности, к господству сверхличности, начинается восхождение от наиболее скудных ко все более напряженным и ценным ступеням "существа", каждая из которых составляет естественную цель для предшествующей. Именно так следует понимать принцип, утверждающий, что именно человек является целью общества, основным его элементом, а не наоборот.
В качестве примера, подтверждающего на практике эту идею, можно вспомнить о том, какое место в иерархии должно быть отведено идее нации, если ей пытаются придать положительное содержание и скорее созидательный, чем революционный, смысл. "Нация" есть нечто большее по сравнению с "человечеством". Следовательно утверждать право нации, выдвигая в качестве ценности простейшее и естественное отличие определенной человеческой группы, наперекор всем формам индивидуалистического разложения, интернационалистического смешения, пролетаризации и, прежде всего, вопреки простому миру масс и экономики, несомненно является положительным и законным шагом. Это разграничение необходимо почти как мера безопасности, и, однако, оно требует уже упомянутого нами дальнейшего внутреннего деления, каковое воплощается в системе сословий, правил и иерархией, благодаря которым субстанция нации пресуществляется в государство.
Довольно любопытно отметить, что подобное иерархическое представление, среди прочего, опирается на новую, особую этическую концепцию свободы, тогда как концепция, отстаиваемая антитрадиционными идеологиями имеет не только недифференцированный, нефункциональный и подрывной, но одновременно "внешний", можно сказать, почти физический характер. Эти идеологии не учитывают такое стремление индивида к свободе, когда он желает быть свободным не по отношению к внешнему, реальному или воображаемому судье, и, более общим образом, по отношению к другим, но хочет свободы по отношению к себе самому, то есть к своей "природной" части. Однако эта свобода, которая должна внушать некую любовь или определенный вкус, без которых нельзя претендовать на звание личности, равнозначна той, которая в нормальном случае должна узаконивать все степени в качественной иерархии. В этом случае политическая сфера пересекается с этической (в духовном, а не "нравоучительном" понимании). Решающую роль здесь играет качество добродетели того, кто в противоборстве противоположных потребностей, сумеет поставить определенные принципы и закон выше всего, что относится к "естественной" и материальной области, как для самого себя, так и для других. Так семейные или аффективные связи не будут более играть для него роли последней инстанции, так же как и простые понятия пользы и благосостояния, даже применительно к коллективной и социальной области. Подобное представление о свободе предполагает особый путь аскезы. Именно на пути к внутренней свободе и господству личности на собой, как физическим индивидом, реализуется и консолидируется личность. Бесполезно искать иные основания для иерархических связей, которые присуще тому, что можно по праву назвать "естественным правом героических народов".
Первым из этих оснований является то, что степень требований, предъявляемых к другим, зависит от тех требований, которые способны предъявить по отношению к себе. Тот, кто не способен властвовать над собой и следовать собственному закону, не сможет править по справедливости другими и устанавливать для них законы. Вторым основание является идея, которую отстаивал еще Платон, состоящая в том, что тот, кто не способен найти господина в самом себе, находит его вовне, а умение повиноваться служит им хорошей школой для того, чтобы научится повелевать собой; наконец, верность по отношению к тому, кто выражает собой идею и являет собой живой пример приближения к более высокому человеческому типу, учит их сохранять верность тому лучшему, что есть в их собственной природе. Эти истины всегда признавались естественным и непосредственным образом; они создавали особый ток, жизненную субстанцию органических иерархических структур всех традиционных цивилизаций до тех пор, пока души не иссохли под напором внушений и рационализма подрывных идеологий. В нормальных условиях все это происходит само собой и безумно притязать на то, что превосходство может опираться исключительно на материальную силу, насилие и террор, или утверждать, что повиновались всегда лишь вследствие страха, низкопоклонства или в поисках выгоды. Подобный образ мыслей унижает человеческую природу даже в ее наиболее скромных представителях и ведет к ложному утверждению, что угасание всякой высшей чувствительности, которое характерно отныне для большинства людей, всегда и повсюду было правилом.
Хорошо когда соединяются превосходство и сила, но лишь при том условии, что сила, опирается на превосходство, а не наоборот. На превосходство, которое обусловлено качествами, всегда признаваемыми большинством людей и составляющими подлинное основание того, что кое-кто пытается напротив приписать безжалостному "естественному отбору". Даже примитивные народы подчиняются не столько самому сильному, но тому, кто обнаруживает в себе заряд маны - священной жизненной силы - более мощный чем у других, и благодаря этому, оказывается наиболее подготовленным для деятельности, недоступной другим. С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся и там, где за человеком следуют, подчиняются и поклоняются ему, благодаря его способности к сопротивлению, ответственности, ясности и опасному образу жизни, широкому и героическому, на которой не способны другие люди. В данном случае решающую роль играет способность к добровольному признанию особого права и особого достоинства. Подобного рода подчинение означает не уничижение, но такое возвышение личности, о котором радетели "бессмертных принципов", пытающиеся пробудить "сознание человеческого достоинства" с их тупым умишком не имеют ни малейшего представления. В действительности лишь наличие высших существ позволяет дать массе и целому систему знаний о материальной жизни, дать им смысл и оправдание, которых они были ранее лишены. Именно низшее нуждается в высшем, а не наоборот (7). И низшее существо живет наиболее полно лишь когда чувствует, что его жизнь тесно связана с более широким, имеющим центр, порядком, когда он ощущает себя человеком перед лицом вождя людей и испытывает чувство гордости за то, что он как свободная личность несет свою службу на надлежащем ему месте. Все то лучшее, что заключено в человеческой природе, у большинства людей проявляется лишь в описанных ситуациях, а не в анонимной и серой атмосфере, свойственной демократическим и всевозможным социалистическим идеологиям.
(7) См. Платон (Республика, 482с): "Именно тот, кто нуждается в руководителе, стучится в дверь к тому, кто умеет руководить, но не тот, кто является руководителем и от кого следует ждать добра, предоставляет руководить собой тем, кто является ведомым". Принцип аскезы могущества имеет важнейшее значение: "В противоположность тем, кто сегодня правит в каждом городе" - говорит он (520d) - "подлинные Главы, берут на себя власть исключительно по необходимости, так как они не видят равных или лучших, кому могла бы быть доверена эта задача" (347с). Л. Зиглер (L. Ziegler) по этому поводу совершенно справедливо заметил, что те, для кого сила означает восхождение и приумножение, показывают, что они ее не достойны и, по сути дели, власти заслуживает лишь тот, кто разрушил в самом себе вожделение могущества, libido dominandi.
Заодно раскроем в частности утопичность так называемой утилитарной социологии, которая способна вызывать доверие лишь в обществе торгашей. Согласно этому учению польза является положительным основанием всей политико-социальной организации. Хотя трудно представить себе более относительное понятие, нежели польза. Полезно для кого? Для чего? Когда польза сводится к своей наиболее грубой, наиболее "вещественной", ограниченной и рассчитанной форме, следует сказать, что - к своему счастью или несчастью - люди крайне редко думают и поступают в соответствии с таким узким пониманием "пользы". Все имеющее страстную или иррациональную мотивацию занимало, занимает и будет занимать в человеческом поведении куда более широкое место, чем мелкая выгода. Если отказываются признавать этот факт, большая часть человеческой истории остается недоступной пониманию. Но среди различных не утилитарных мотиваций, общий характер которых выводит человека в зависимости от занимаемого им уровня за его пределы, есть нечто отражающее высшие возможности, особого рода щедрость, особую склонность к героизму. Именно они вызывают вышеупомянутые формы естественного признания, являясь теми силами, которые одушевляют и поддерживают всю подлинно иерархическую структуру. В подобных структурах авторитет, как власть, может и даже должен занимать свое место. Необходимо признать, вслед за Макиавелли, что если нечто не вызывает любви, то достаточно чтобы оно вызвало страх (заставить себя опасаться - уточнял Макиавелли - не означает вызвать к себе ненависть). Однако утверждать, что во всех исторических иерархиях единственным действующим фактором была сила, а принцип превосходства, прямое и гордое признание высшего низшими не играло основной роли, означает полностью игнорировать реальность, и исходить (повторим это) из искаженного и выродившегося образа человека. Когда Бурке утверждает, что любая "политическая система, которая требует наличия героических достоинств и высших склонностей неизбежно ведет к пороку и коррупции" это является свидетельством не столько цинизма, сколько близорукости в познании человека.
Более высокое и действенное оправдание подлинного политического порядка, и следовательно государства, состоит в его анагогической функции, то есть в том, что оно пробуждает и поддерживает склонность индивида мыслить и действовать, жить, бороться и, возможно, умирать с учетом цели, превосходящей его простую индивидуальность. Эта склонность столь реальна, что ею можно воспользовать не только во благо, но и во зло; так наряду с течениями, в которых индивид преодолевает самого себя во имя духовного и метафизического (как это происходит в большинстве традиционных форм), существуют и другие, в которых участвует демонический фактор, вызывающий состояние экстаза (ex-stase означает состояние выхода из себя) в индивиде, к которому приводят в данном случае не анагогические, а катагогические силы: это происходит например при революциях, в которых эти силы проявляют себе в коллективистских идеологиях. Но в обоих случаях утилитаристская и индивидуалистическая социология опровергается фактами и свидетельствует о своей чисто надуманной природе, когда мы видим человеческую природу в ее конкретной действительности. Уровень развития данного человеческого общества по сравнению с другим оценивается не сравнительным благополучием в материальном и социальном плане и удовлетворенностью материалистических потребностей. Он измеряется дифференциацией, господствующим и определяющим характером интересов и критериев ценности, которые все более возвышаются на планом посредственной "полезности", единственно признаваемой позитивистской социологией.
Что до либерализма и всего с ним связанного, ограничимся тем, что мы уже говорили на эту тему. Либерализм представляет собой полную противоположность "органической" доктрине. Для него основополагающим элементом является не человек, как личность, но человек как индивид со своей бесформенной свободой, которая мыслится исключительно как механическая игра сил, в которой отдельные единицы взаимодействуют и противодействуют друг другу в зависимости от случайно захваченного пространства, безо всякого высшего упорядочивающего закона, безо всякого смысла, который отражался бы в целом. Единственный закон и, следовательно, единственное государственное устройство, признаваемое либерализмом, носит внешний характер по отношению к своим субъектам. Власть вручается государству со стороны суверенных индивидов для того, чтобы оно охраняло свободы частных лиц, с правом вмешательства в случае открытой угрозы с стороны одних другим. Таким образом, порядок скорее оказывается ограничением и регламентацией свободы, нежели выражением внутренней свободы, свободы для, свободы, связанной с качеством и функцией. Порядок - предполагаемый законным - в конечном счете приводит к режиму насилия, поскольку в действительности при либерально-демократическом режиме с системой равного избирательного права меньшинство, также состоящее из "свободных индивидов", вынуждено склоняться перед большинством и подчиняться ему.
Наиболее пугающим призраком для либерализма в наши дни является тоталитаризм. Однако можно с уверенностью утверждать, что именно либеральное, а не органичное государство порождает тоталитаризм как свою крайность. Тоталитаризм лишь подчеркивает представление о порядке, как чем-то, навязанном извне и в равной степени всей массе простых индивидов, которая не обладает ни собственной формой, ни законом, и поэтому должна получать его извне и быть включенной во всеобъмлющую механическую систему во избежание анархического и эгоистического разгула частных интересов.
Сам ход вещей сегодня подталкивает к подобному решению. Закончилось время чисто фантастической, сравнительно идиллической концепции, которая была свойственна эйфорической фазе либерализма и свободного обмена, согласно которой борьба частных интересов сама по себе порождает приемлимое социально-экономическое равновесие; своего рода предустановленная гармония Лейбница, которая устраивает все к лучшему, даже если индивид занят лишь самим собой и ничем не связан.
Именно поэтому, как мы и говорили, с самого появления либерализма и индивидуализма в них не только теоретически, но и исторически заложены все проявления подрывной деятельности, проявляющиеся подобно цепной реакции. Личность превращаясь в индивида, утрачивает органическое значение и отрицая всякий принцип авторитета, становится числом, тупым животным и его узурпация роковым образом приводит к ограниченности коллективистского характера. Таким образом происходит переход от либерализма к демократии, а от демократии к социалистическим формам, все более склонным к коллективизму. Марксистская историография четко улавливает эту связь. Она признает, что ролью либеральной революции или революции третьего сословия было пробить брешь и разрушить традиционное политико-социальное устройство мира, проложив путь социалистической и коммунистической революции, после того как риторику "бессмертных принципов" и "благородных и великодушных идей" оставили для невежд и тупиц. Действительно как любое падение неизбежно идет по ускоряющей, так и либерализм не мог остановиться на полпути. Во всех движениях, господствующих на Западе и выполнивших предварительную работу по разрушению и дезорганизации, немедленно обнаруживается подкоп. Претензии отдельных жалких эпигонов последних лет на то, чтобы возглавить марксизм, стать последним звеном в этой причинной цепочке, таким образом оказываются наивным ребячеством и свидетельством примечательной глупости. Тацит в одной сжатой фразе выразил все последствия "либеральной революции": Un imperium evertant, libertatem praeferunt; si perverterint, libertatem ipsam adgredientur (8), то есть: "Для уничтожения государства (его авторитета и верховной власти: imperium) на первый план выдвигают свободу, а в случае успеха, набрасываются, в свою очередь и на нее". Платон (9) говорил: "К возникновению и укреплению тирании ведет исключительно демократический политический режим; неограниченная свобода приводит к наиболее полному и жестокому рабству". Либерализм и индивидуализм играют в планах мировых подрывных сил лишь роль орудия, которое разрушает преграды на их пути.
(8) Ann., XVI, 20. С этим словами перекликается и отрывок из Вико (Scienza nuova, II, 23): "Люди стремятся прежде всего к телесной свободе, затем к свободе души, так называемой свободе мысли и к равенству с другими; затем они пытаются превзойти равных; и, наконец, ставят высших над собой".
(9) Rep., 564a.
Таким образом, важно признать преемственность движения, которое привело к появлению различных видов антитрадиционных политических сил, схватившихся сегодня между собой в партийном хаосе; либерализм, затем конституционализм, демократический парламентаризм, радикализм, социализм и, наконец, коммунизм и советизм, все они в историческом плане являются различными стадиями одной и той же болезни и каждая из них представляет собой переходную ступеньку для последующей. Без французской революции и либерализма, конституционализм и демократия не существовали бы. Без демократии и буржуазно-капиталистического общества третьего сословия не было бы ни социализма, ни демагогического национализма. Без подготовки, проведенной радикализмом, не было бы ни социализма, ни, наконец, коммунизма с его антинациональной и интернационально-пролетарской направленностью. Сегодняшнее сосуществование этих форм, их междоусобная борьба не должны мешать признанию их сущностной солидарности в том смысле, что все они являются звеньями одной цепи, взаимно обуславливают друг друга и составляют различные аспекты единой подрывной деятельности, направленной против естественного и законного порядка. Таким образом, представляется совершенно логичным и неизбежным, что победителем в этом столкновении становится более крайняя форма, соответствующая наиболее низкому уровню. Процесс начался - полезно еще раз повторить это - в тот момент, когда западный человек порвал узы, связывающие его с традицией, стремясь отвоевать для себя, как индивида, тщетную и иллюзорную свободу. В итого он превратился в атом, тогда как раньше был органичной частью целого, иерархической системы, презрев всякий высший символ авторитета и верховной власти. Когда это движение достигает определенного предела, происходит переворачивание: так возникают завершающие "тоталитарные" формы, которые являют демоническую и материалистическую изнанку предшествующего политического идеала и соответствуют "самому жестокому рабству".
Экономический либерализм под знаком которого развиваются всевозможные формы капиталистического пиратства, циничной и антиобщественной плутократии является одним из последних следствий интеллектуальной эмансипации, которая делает индивида solutus, то есть лишенным внутренних скреп, функции, границ, установленных им самим для себя, вследствие общей атмосферы и естественной иерархии ценностей, присущих любой органичной системе. С другой стороны, известно, что в наше время либерализм практически свелся к идеологии, обслуживающей экономический либерализм и, следовательно, интересы капиталистического и плутократического класса, что вызывает соответствующие реакции, направленные на дальнейшее снижение уровня, к чистому марксизму.
Эти связи столь же легко прослеживаются в особой сфере собственности и богатства, если мы рассмотрим их в соответствии с тем изменениями, которые были внесены французской революцией. Выставляя как бесчестный режим привилегий то, что в экономической сфере еще сохранялось от феодальной идеи, тем самым разорвали органичную связь (которая особенно проявлялась в системах феодального типа) между личностью и собственностью, функцией и богатством, определенной квалификацией, определенным человеческим складом и справедливым и законным владением благами. Наполеоновский Кодекс сделал собственность "нейтральной" и "частной" в ухудшающем, индивидуалистическом смысле. Собственность перестала исполнять функцию и перестала быть ограниченной политически. Она более не подчинена "возвышенному праву" и не связана с ответственностью и общественным рангом: ранг в данном случае следует понимать как объективное и нормальное признание, которое в иерархическом целом, получает превосходство, особая личность, сформированная традицией и сверхиндивидуальной идеей. Собственность, как и в более общем смысле богатство, перестает нести обязанности по отношению к государству, за исключением налоговой сферы. Ее субъектом отныне является простой "гражданин", главной заботой которого очень быстро становится бессовестная эксплуатация своей собственности, безо всякого уважения к традиции, крови, роду и расе, которые ранее составляли важную часть как собственности, так и богатства.
Естественным следствием этого становится отрицание самого права собственности. Поскольку она лишена всякого высшего узаконения, можно всегда спросить, почему одни обладают ею, а другие нет, почему одним, благодаря их богатству и собственности, обеспечены привилегии и преимущественное общественное положение (куда более широкое, чем при феодальном строе), хотя они не обладают никакой реальной, ощутимой высшей человеческой ценности по сравнению с другими. Отсюда возникает так называемый "социальный вопрос" и лозунг "социальной справедливости", которым столь часто злоупотребляют. Это естественные следствия того, что собственность и богатство становятся "нейтральными" и аполитичными, а всякая ценность различия и ранга, личности и авторитета оказывается отвергнутой или подорванной в результате процессов вырождения и материализации, с тех пор как политическая сфера утратила свое изначальное достоинство, в связи с чем исчезли всякие ощутимые различия, кроме простых "экономических классов". Отныне подрывные идеологии начинают успешно разоблачать все политические или патриотические мифы, к которым, в связи с отсутствием всякого высшего принципа, прибегали буржуазия и капитализм, чтобы отстоять свои привилегированные позиции против последнего напора масс.
Ещё раз можно констатировать, что различные грани современного политического и социального беспорядка взаимодополняют друг друга и поистине невозможно выступать против них, если не обращаться к самим истокам их зарождения. Это обращение к истокам означает решительное отрицание всего, что, не важно в какой области, социальной, политической или экономической отражает индивидуалистическое и эгалитарное либеральное мышление, связанное с "бессмертными принципами" 1789 г. Это означает утверждение противоположной им иерархической концепции, единственной, в которой понятие, ценность и свобода человека как личности, не сводятся к простым словам и не служат предлогом для разрушительной и подрывной деятельности.
