Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
IV
Органичное государство - тоталитаризмВ интеллектуальной путанице, характерной для нашей эпохи, формула антитоталитаризма играет важную роль. Чаще всего ею пользуются демократические режимы, особенно если они разделяют либеральные устремления. Как правило, основой им служит по сути своей расплывчатое и путанное понятие индивидуальной свободы, которое мы критиковали в предыдущей главе. В этой формуле смешиваются самые разнородные элементы, подтверждением чему служит тот факт, что позднее пришлось провести различие, пусть даже крайне поверхностное, между так называемым "правым тоталитаризмом" и "левым тоталитаризмом". Волне очевидно, что упомянутые нами движения в большинстве случаев используют "тоталитаризм" в качестве ложной цели. Подобно тому как марксисты и коммунисты охотно навешивают ярлык "фашизма" на все, не соответствующее их идеологии, точно также из тактических соображений в определенных политических кругах, которые мы еще рассмотрим в дальнейшем, поднимают шумиху вокруг тоталитаризма для того, чтобы дискредитировать и вызвать неприязнь к традиционной концепции подлинного государства.
Дабы покончить с этой двусмысленностью, необходимо провести основополагающее различие между тоталитарным и органичным государствами. Не стоит уступать противникам на терминологическом поле и ставить отстаиваемую нами традиционную политическую концепцию под знак тоталитаризма. На самом деле слово "тоталитаризм" имеет сравнительно недавнее происхождение и, как таковое, неразрывно связано с тем миром, который никоим образом не может и не должен служить для нас ориентиром. Лучше согласиться с тем, что смысл этого слова прямо соответствует тому, что в него вкладывают представители демократии, и связать с понятием органичного государства те составляющие тоталитаризма, (взятого в более широком смысле) которые, несмотря ни на что, могут иметь положительное значение. Тем самым мы сможем дать четкое определение обеим этим понятиям и провести между ними строгое разграничение.
Идея органичного государства имеет давнее происхождение. Об этом стоит напомнить как тем, кто имеет слишком короткую память, так и тем, чьи взгляды ограничены полемикой между "фашизмом" и "антифашизмом", как будто до них в мире не существовало ничего другого. Идея органичного государства является традиционной идеей, поэтому можно сказать, что всякое настоящее государство всегда имело органичный характер. Государство считается органичным, если оно обладает центром, отражающим определенную идею, которая, по самой своей природе, по сути придает форму различным его частям; ему чужды раскол и "самоуправство" частного лица, при этом каждая из его составных частей, наделенная частичным самоуправлением, благодаря иерархической системе представительства, исполняет свою функцию и внутренне связана с целым. Именно это составляет сущность рассматриваемой нами системы: она представляет собой сочлененное и развернутое духовно единое целое, а не простую сумму или совокупность элементов, в котором беспорядочно сталкиваются частные интересы. Государства, обретшие форму во времена великих традиционных цивилизаций - неизменно носившие характер империй, монархий, аристократических республик или городов-государств - в лучшие периоды своего существования в той или иной степени относились именно к этому типу. Центральная идея, символ верховной власти, которым соответствует принцип положительного авторитета, составляющего основу и вдохновляющую силу. Благодаря особой самопроизвольной силе притяжения отдельные люди и общественные сословия взаимно дополняют друг друга; полностью сохраняя свою независимость они разворачивают различного рода деятельность, направленную к единой цели; даже имеющиеся противоречия разрешаются в экономии целого, поскольку не имея беспорядочного эмоционального характера и не ставя под сомнение сверхупорядоченное единство организма как такового, они действуют скорее как динамический и живительный фактор. Примерно то же значение (позднее утраченное после появления "партократических" парламентских режимом) имела и "оппозиция", существовавшая в начальный период в рамках английской парламентской системы (ее можно было бы назвать: His Majesty's most loyal opposition (1)). Следует перечитать, к примеру Вико или Фустеля де Куланжа, чтобы понять какой властью Античности обладал органичный идеал. Именно в античных формах со всей очевидностью проявляется следующий основополагающий момент: единство носило не просто политический, но скорее духовный - а нередко откровенно религиозный - характер, область политики в узком смысле формировалась и держалась единой идеей, общей концепцией, что находило свое выражение также в мышлении, в праве, искусстве, обычаях, культе и экономическом строе. Единый дух сквозил в оркестровом многообразии форм, соответствующих различным возможностям человеческого существования, и в этом смысле "органичное" и "традиционное" в широком понимании, практически являлись синонимами. Результатом духовного характера подобного единства становилась интеграция частного лица, а не его подавление или принуждение. Относительное многообразие мнений является существенным элементом всякой органической системы, впрочем, также как относительная децентрализация, которая может быть тем более совершенной, чем более духовным и в некотором роде трансцендентным характером обладает объединяющий центр, чем могущественнее его уравновешивающая власть, чем выше его естественный авторитет.
(1) Верноподданная оппозиция его Величества (прим. перев).
Довольно странным выглядит в глазах объективного наблюдателя столь глубокое забвение, хотя, еще вчера, до появления либерализма, индивидуализма и зарождения революционных движений в Европе существовали политические системы, довольно точно отражавшие отдельные грани органичной системы, которая для большинства имела совершенно нормальный и законный характер. Этим, в частности, объясняется уже упомянутая неразборчивость в употреблении термина "тоталитаризмом", что является свидетельством исключительного тупоумия тех, кто, вслед за коммунистами, навешивает ярлык "фашизма" на любую систему, отличную от той, которую воспевают радетели демократии и "бессмертных принципов".
Однако тоталитаризм является лишь искаженным отражением органичного идеала. В подобной системе единство навязывается извне; оно возникает не за счет внутренней силы, которая присуща общей идее и естественно признаваемому авторитету, но устанавливается посредством открытого вмешательства и контроля со стороны чисто политической власти в исключительно материальном смысле, как последний довод системы. С другой стороны, "тоталитаризм" предполагает стремление к уравниловке, неприятие даже частичной независимости, отрицание любой степени свободы, а также всякого рода промежуточного звена между центром и периферией, между вершиной и основанием. Неизбежным следствием этого становится неудержимый рост все более закостеневающих административных бюрократических структур, которые заполоняя собой все, вытесняют и подавляют всякую частную деятельность, поощряя беззастенчивое и неограниченное вмешательство "общественного" в "частное", заковывая все в схемы, лишенные гибкости и, конечном счете, самого смысла, расползаясь из центра бесформенной власти и находя мрачное удовольствие в полном стирании всех различий любой ценой. В наиболее материальном, то есть экономическом плане, преобладающем в нашу эпоху, выродившейся настолько, что она по праву именуется "эрой экономики", чрезмерная организация, централизация и рационализация играют существенную роль в подобного рода косном и "механичном" единстве.
Это явление, достигшее в современную эпоху наивысшего расцвета, имело прецеденты в истории: его нередко можно встретить в прошлом, но всегда на завершающей сумеречной стадии данного цикла цивилизации. В качестве наиболее известных примерами можно привести государственно-бюрократическую централизацию времен падения Римской, Византийской и Персидской Империй, каждая из которых стояла на пороге окончательного краха.
Действительно подобные примеры указывают историческое место и смысл "тоталитарной" централизации; она является следствием кризиса и распада прежнего органичного единства, разъединения и высвобождения сил, некогда объединенных идеей в сословном обществе и живой традиции, над которыми затем вновь пытаются установить внешний контроль, силою загоняя их в рамки нового порядка, в котором уже ничто не сохраняет даже малейшего следа истинного авторитета и нет ничего способного по настоящему внутренне объединить индивидов. Однако, как было сказано в предыдущей главе, тоталитарные и полутоталитарные формы нередко возникают как неизбежная реакция на либеральную и индивидуалистическую дезинтеграцию. В прежние времена это заканчивалось последними, короткими судорогами одряхлевшего и обреченного политического организма. В современном мире господство материальных, экономических и технических факторов способно придать этому феномену видимость устойчивости - потрясающим примером чего служит советский коммунизм - что впрочем никак не меняет его значения. В природе имеется великолепный образец для описания этого процесса: ранее живые и подвижные организмы охватывает окоченение, тело превращается в труп и затем наступает окончательная стадия разложения.
Впрочем выделим из рассматриваемых нами форм два процесса, которые, на первый взгляд, двигаясь в противоположных направлениях, взаимно выравнивают друг друга внутри определенных границ и, в конце концов, совпадают, приводя к одинаковому результату. Тоталитаризм, выступая против индивидуализма и социального атомизма, одновременно, роковым образом приходит к разрушению того, что еще могло сохраниться в обществе от "органичной" фазы, как то: качество, членение на касты и классы, ценности личности, подлинная свобода, мужественная и ответственная инициатива, героические ценности. Высокоразвитый организм предполагает многообразие функций, которые, не теряя своего особого характера и относительной самостоятельности, согласованы между собой, взаимно дополняют друг друга и сходятся в своем стремлении к высшему единству, которое всегда остается желаемым идеале. Органичное государство требует как единства, так и многообразия; оно включает в себя целый ряд степеней, иерархию. Мы находим в нем не двучлен, который составляют центр и бесформенная масса как при тоталитаризме, нуждающемся в стирание различий для достижения власти. Повторим, что тоталитаризм рассчитывает и опирается на неорганичный мир количества, порождаемый индивидуальной разобщенностью, а не на органичный мир качества и личности. В подобной системе авторитаризм сводится к самовластию сержанта, натаскивающего новобранцев, или педагога с розгами в руках, используя образ Тойнби. Он довольствуется повиновением, не предполагающим добровольного признания и согласия, но ограничивающееся конформизмом или, самое большее, иррациональными формами объединения, фанатичной, слепой и зловещей жертвенностью. Бесцветный и обезличенный характер подобной власти, вследствие отсутствия истинного авторитета, естественно ведет и к утрате у подчиненных подлинной заинтересованности, чувства ответственности, достоинства свободных людей, преданных этому авторитету и сплоченных вокруг него. Именно поэтому тоталитаризм становится школой раболепства и низкопоклонства, по сути дела, представляя собой худший вариант коллективизма. Мы не находим в нем объединяющего и чарующего влияния, исходящего из мира горнего и устремленного к нему, но лишь бесформенную власть, закостеневающую в центре в своем стремлении поглотить, покорить, механизировать все остальное, взять все под контроль и стереть все различия.
С этой точки зрения противоположность двух этих взглядов становится совершенно очевидной: прежде всего это относится к царящему в них духу. Следует помнить об этом при анализе тех частных ситуаций преимущественно экономического характера, которые сегодня требуют усиления координирующего и регулирующего вмешательства со стороны центральной власти. Даже в тех обстоятельствах, когда количество накопленных сил и множество разнообразных факторов затрудняют иные способы управления и вынуждают использовать государственные методы руководство экономикой, не следует отказываться от сохранения "органичной" идеи как ведущей силы, подменяя ее какой-либо разновидностью тоталитаризма. Мы вернемся к этому вопросу, когда перейдем к обсуждению корпоративизма.
Сделаем еще одно замечание, касающееся терминологии. Сегодня понятия государственничество и этатизм (2) из полемических соображений используют практически как синонимы тоталитаризма. Из сказанного нами ранее можно сделать вывод, как к этому следует относиться. Полемика теряет смысл, когда пытаются оспорить принадлежащее ему по праву верховенство политического принципа государства над "обществом", "народом", "национальной общностью" и, шире, над любой экономической и физической частью человеческой организации. Мы уже говорили, что это отрицание его превосходства сводится к отрицанию самого принципа, его реальности и свойственной ему функции, вопреки, тому что составляло "константу" традиционного мышления. Поэтому нет никакой необходимости использовать новое понятие "этатизма", к тому же имеющее некоторый негативный оттенок, дабы подчеркнуть указанного верховенства.
(2) Под государственничеством понимается признание за государством абсолютной и неограниченной власти, а под этатизмом - участие государства в управлении хозяйством (прим. перев).
Что же касается государственничества, то следует четко разобраться, что составляет реальную основу двух основополагающих начал: imperium и autocritas. Разумеется ситуация принципиально меняется в зависимости от того, что ставят во главу угла: либо обожествляют профаническое, наделяя его абсолютным характером, либо, напротив, политическая реальность получает узаконение благодаря духовному и, в определенном смысле, трансцендентному авторитету. Лишь в первом случае, который представляет собой узурпацию и идолопоклонничество, мы можем говорить о государственничестве. По большому счету оно равнозначно тоталитаризму; его вершиной становится теология или мистика всесильного всеобъемлющего государства, основанная на новой земной религии материалистического человека.
В противоположность этому в органичной концепции основу власти и авторитета составляет трансцендентность, нечто, данное "свыше"; чье отсутствие автоматически приводит к нарушению нематериальной и субстанциальной связи частей с центром, внутреннего порядка индивидуальных свобод, имманентности общего закона, направляющего и сдерживающего без принуждения, и, наконец, сверхиндивидуальное положение частного лица, без чего всякая децентрализация и разделение могут стать лишь угрозой единству целого.
Необходимо признать, что сегодня, учитывая общую атмосферу материализации и десакрализации, достаточно сложно указать решение, соответствующее второй из рассмотренных перспектив. Но остается фактом, что современная политическая реальность, сохранила значительные пережитки, которые выглядит нелепыми при отсутствии всякой связи с сакральным.
В качестве примера можно привести клятву или присягу. Клятва превышает категории профанического и светского мира. Однако, мы видим современные демократические, светские и республиканские государства, которые требуют принесения присяги и даже делают ее обязательной; мы видим как клянутся мэры, министры, солдаты, что является полной бессмыслицей и даже святотатством в том случае, если государство, тем или иным образом, не воплощает в себе духовного начала: в данном случае мы имеем дело именно с государственничеством. Если еще не окончательно утрачено представление о том, что на самом деле означает клятва, как можно допускать и даже требовать ее принесения, если государство не представляет собой ничего большего, чем желают видеть в нем современные идеологи "Просвещения"? Мирская власть, как таковая - weltliche Obrigkeit, согласно формулировке Лютера - не имеет никакого права требовать клятвы. И наоборот, в политическом единстве органичного и традиционного типа, клятва является нормальным, законным и существенным элементом. Такой была, прежде всего, клятва в верности, рассматриваемая как настоящее таинство - sacrementum fidelitatis. Ее значение для феодального мира прекрасно известно. В частности в рамках христианства она приобрела характер поистине ужасающего обязательства; один историк писал: "мучениками становились те, кто жертвовал своей жизнью ради сохранения верности, и прокляты были те те, кто нарушал эту клятву".
Стоит затронуть еще один момент, не лишенный связи со сказанным ранее. Мы неоднократно сталкиваемся с попытками возродить в идеологиях общинного и демократического типа идею жертвенности и служения. Постоянно раздаются сдобренные долей риторики призывы к альтруизму, к подчинению и даже жертве личными интересами во имя общего дела. Здесь мы вновь сталкиваемся если и не с "государственничеством", то с идолопоклонничеством перед обществом, также являющемся одной из разновидностью фетишизма. Спрашивается, какой смысл могут иметь эти призывы в рамках строя, основанного исключительно на"позитивистских" и договорных началах. Несомненно способность к самопожертвованию периодически принимает чисто инстинктивные, неосмысленные и иррациональные формы, в подобном виде они встречаются даже у животных. Так например к "естественному" и инстинктивному типу мы можем отнести тот случай, когда мать жертвует собой ради детей. Но эти естественные склонности находятся по ту сторону уровня, на котором складывается понятие "личности", и, следовательно, по ту сторону политического уровня в точном значении этого слова. На то, каким образом обстоят дела в этой области пролил свет Хёфлер, подобрав удачное сравнение: в акционерном обществе, представляющем собой как раз тот тип общности интересов, который складывается на чисто договорных и утилитарных основаниях, совершенно нелепым покажется требование к кому-нибудь из акционеров пожертвовать частью своей прибыли в общих интересах: так как единственным достаточным основанием и оправданием этой общности, объединяющим ее элементом является частный утилитарный интерес.
То же самое происходит и в обществе или в государстве, полностью лишенном духовного освящения, всякого трансцендентного измерения. Когда государство подобного типа требует действий, основанных на каком-либо другом принципе, нежели чистая индивидуальная выгода или субъективные, аффективные и страстные мотивации, речь может идти исключительно о фетишизме, идолопоклонстве перед государством или перед обществом. И совершенно бесполезны всякие заменители типа "этического государства" или других подобных теорий с их путаными диалектическими описаниями индивидуального и универсального, которые целиком сводятся к спекулятивным уловкам, поскольку для целого единственно значимой остается чисто "мирская"и "гуманистическая" концепция, и тот, кто не покупается на красивые слова, видит, что основу "имманентной этики" и "универсального" составляет ничто или - в еще более худшем случае - риторика, поставленная на службу системе.
Когда эта система развертывается в последовательный тоталитаризм, ее приверженцы осознают, что риторика или мистика подобного рода не заменят хорошего террора. В этом случае каждый четко понимает о чем идет речь и наступает конец "идеалистической" мифологии, которой окружали внутренне "десакрализованные" политические формы, что, в общем и целом, составляет очистительный реализм.
Упомянем в заключение выражение, которое сегодня в рамках демократической полемики нередко связывают с понятием тоталитаризма, а именно однопартийность. Итальянский фашизм утверждал, что государство есть "единая партия, которая тоталитарно управляет нацией", аналогичные идеи исповедовали и другие движения, стремящиеся установить новый порядок. Но это крайне неудачное выражение, более того, оно имеет гибридный характер, поскольку в нем пережитки демократической парламентской концепции смешиваются с потребностью высшего порядка.
Строго говоря "партия" означает часть. Поэтому понятие "однопартийности" кажется противоречивым и сомнительным в том смысле, что часть желает быть целым и преобладать над целым. На практике понятие "партия" относится к парламентской демократии и служит для обозначения некой организации, защищающей определенную идеологию в противовес другим идеологиям, отстаиваемых другими группами, за которыми система признает равные права и законность. В этих условиях "однопартийным" можно назвать такой режим, который тем или иным способом - "демократически" или насильственным путем - захватывает власть в государстве, запрещает все прочие партии и, используя государство в качестве своего орудия, навязывает свою частную идеологию всей нации.
Несомненно, что в этом случае идея "однопартийности" приобретает иной смысл. Но и здесь противники стремятся извлечь свою выгоду; они отрицают возможность такого развития, при котором указанные отрицательные стороны и противоречия могут быть устранены и станет возможен переход от одной системы к другой. Их критика окончательно выдыхается, если вместо партии, мы будем говорить просто о меньшинстве; так как идея, заключающаяся в том, что контроль над государством находится в руках группы определенных людей, составляющих не партию, но просто меньшинство или политическую элиту, представляется уже не незаконной, но даже фактически необходимой для любого политического строя. Таким образом следует сказать, что партия, возникающая как "единственная партия", должна перестать быть "партией", "частью". Ее члены или, по крайней мере, наиболее достойные среди них должны составить своего рода орден, особую политическую касту, которая не превратится в государство в государстве, но займет и укрепит ключевые позиции в государстве. Она должна стать безличным воплощением чистой идеи государства, а не отстаивать частную идеологию. Революция, которая могла бы произойти в этом случае, неизбежно имела бы особый характер не "однопартийного", но скорее органичного и "антипартийного" государства. Таким образом речь идет лишь о возвращении к традиционному типу государства, после периода междуцарствия и особых переходных политических форм.
