Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
IX
Воинский стиль - милитаризм - войнаКак известно, милитаризм вызывает сильнейшую неприязнь у современных демократов, их излюбленным лозунгов является борьба против милитаризма, сопровождающаяся лицемерным пацифизмом и претензией на узаконение "справедливых войн" в случае необходимости проведения международной полицейской операции против "агрессоров". В период, охватывающий первую и вторую мировые войны, прототипом подобного опасного агрессора служил "прусский милитаризм". Стоит отметить здесь примечательное различие, касающееся не столько отношений между различными соперничающими нациями, сколько двух концепций жизни и государства, а также двух четко различных и непримиримых форм общественного устройства. С конкретной исторической точки зрения, с одной стороны, мы имеем концепцию, утвердившуюся прежде всего в Центральной Европе и особенно в рамках германо-прусской традиции, а, с другой - ту, которая восторжествовала поначалу в Англии, а затем перешла в Америку и, в более широком смысле, свойственна всем демократическим нациям, что тесно связано с господством экономических и рыночных ценностей и их заметным развитием в сторону капитализма. Между тем пруссачество, как уже было сказано, ведет свое происхождение от аскетического и воинского Ордена Тевтонских Рыцарей.
По сути дела их противоположность заключается в представлении об отношениях, связующих воинский и буржуазный элементы, и соответственно о том значении и той роли, которые признаются за этими двумя сословиями в обществе и государстве. Для современных демократий - разделяющих те воззрения, которые, как уже было сказано, восторжествовали в Англии, прародительнице торгашества - основной составляющей общества является буржуазия и мирная жизнь буржуазии, заполненная заботами о физической безопасности, материальном достатке и процветании, "развитии культуры и искусства", которые служат для украшения этой жизни. Согласно указанным воззрениям государством в принципе должны управлять "гражданские" лица или, если угодно, "буржуазия". Ее представители определяют направление политики и - согласно хорошо известному выражению Клаузевитца - прибегают к силе оружия, лишь когда политические намерения на международном плане невозможно осуществить другими средствами. В подобных условиях военный и в более широком смысле воинский элемент играет второстепенную роль простого орудия и не должен вмешиваться или влиять на события общественной жизни. Даже если за военными признается наличие особой этики, считается не приемлемым прилагать ее к обыденной жизни нации. По сути дела эта концепция тесно связана с гуманистским и либеральным убеждением, которое состоит в том, что подлинная цивилизация не имеет ничего общего с той грустной необходимостью и "бесполезным кровопролитием", каковое представляет собой война; в ее основе лежат не воинские доблести, но "гражданские" и общественные заслуги, связанные с "бессмертными принципами"; по их мнению "культура" и "духовность" выражаются в сфере "мышления", наук и искусства, а все связанное с войной и военными сводится к грубой силе, чему-то материальному, лишенному духа.
С подобной точки зрения на первый план выходит не воин и воинское сословие, но "солдат", поскольку это слово, близкое по смыслу к "торговцу", первоначально означало того, кто применял силу оружия ради денежной добычи. Это выражение использовали по отношению к наемникам, которых города использовали для защиты или нападения, поскольку сами граждане этих городов не владели воинским мастерством, а занимались, как буржуа, своими частными делами (1). Понимаемому таким образом "солдату" противостоит воин, член феодальной аристократии, составляющей центральное ядро соответствующего общественного устройства, который ни при каких обстоятельствах не мог стать орудием буржуазного класса; напротив, это как раз буржуазия подчинялась воинам, поскольку предоставляемая теми защита ставила буржуазию в зависимое, а не господствующее положение по сравнению с теми, кто имел право на оружие.
(1) Кроме того, достаточно примечательно то, что еще в прошлом веке ни в Англии, ни в США не существовало обязательной службы в армии. Армейские силы набирались из добровольцев, которым платили значительные деньги, так что собственно буржуазная и торгашеская часть нации не имела ничего общего с армейским мастерством и дисциплиной.
Несмотря на обязательную воинскую повинность и создание постоянных армий, при современной демократии военный в той или иной степени исполняет роль "солдата". Сегодня, повторим это, существует четкое деление на гражданские и воинские доблести, причем предпочтение отдается первым и именно они считаются образцом, по которому строится общественная жизнь. Согласно распространившейся в последнее время идеологической формулировке армия играет исключительно роль международной полиции, стоящей на защите "мира", то есть в лучшем случае защищает безмятежную жизнь наиболее богатых наций. Следует напомнить, что нередко за этим фасадом, как это показала уже Индийская компания и другие предприятия подобного рода, скрывается стремление при помощи военной силы установить или сохранить экономическую гегемонию, расширить рынки сбыта и сырьевых ресурсов, а также создать возможности для размещения капиталов и увеличения прибыли. Теперь не принято говорить о прибылях, предпочитают использовать красивые слова, взывая к благородным чувствам патриотизма, прогресса и цивилизации, но в действительности это ничуть не меняет ситуации: мы по прежнему видим "солдата", служащего интересам "буржуа" в его функции "торговца", понимаемого в самом широком смысле как социальный тип, как каста, царящая в капиталистической цивилизации.
В частности демократические воззрения не допускают, чтобы политический класс имел военный характер и структуру; для них наихудшее из зол это проявление "милитаризма". Именно буржуа, как политики и представители большинства, должны управлять общественными делами и всем известно сколь быстро этот правящий класс оказывается в руках экономических, финансовых или промышленных групп.
Подобному положению дел противостоит правда тех, кто признает высшее право воинского мировоззрения со свойственной ему духовностью, ценностями и этикой. Особенно ярко это мировоззрение выражается во всем, связанном с войной и воинским мастерством, но не ограничиваясь этими рамками, может проявляться и в других формах и других областях, задавая общий тон типу sui generis (2) политико-социальной организации. В данном случае "милитаристские" ценности сближаются с собственно воинскими; считается вполне приемлемым их слияние с этическими и политическими ценностями, что позволяет создать исключительно прочную основу для государства. Буржуазная "антиполитическая" концепция "духа" оказывается отвергнутой, так же как и гуманистский и буржуазный идеал "культуры" и "прогресса". Более того устанавливается определенный предел, как для буржуазии, так и для буржуазного духа в общей иерархии и государственном порядке. Разумеется это не означает, что военные как таковые должны управлять общественными делами - за исключение чрезвычайных случаев "генеральская хунта" в современных условиях окажется гибельной - но за воинскими доблестями, потребностями и чувствами признается высшее достоинство. Несомненно нет речи и о "казарменном идеале", о переводе всего существования на "казарменное положение" (что является одной из характеристик тоталитаризма), как синонима твердолобости и механической, неодушевленной дисциплины. Вкус к иерархии, отношения приказа и подчинения, храбрость, чувство чести и верности, определенные формы активной безличности, доходящие порой до анонимного самопожертвования, ясные и открытые отношения между людьми, между товарищами, между командиром и подчиненным, вот характерные ценности, присущие так называемому "мужскому обществу". Повторим, что все связанное с армейской сферой и собственно войной является лишь одной из граней указанной системы ценностей.
(2) Здесь в значении "своеобразный" (лат.) (прим. перев).
Впрочем это не препятствует тому, чтобы собственно героические ценности пользовались особым признанием, а за войной признавалось особое значение, существенно отличающееся от того чисто отрицательного, которое она имеет в глазах демократов и гуманистов, а также "анти-империалистически" настроенных коммунистов и пацифистов-мистификаторов; поскольку это явление способно обладать определенным духовным и даже метафизическим измерением. Между духом и высшей цивилизацией, с одной стороны, и миром войны и воинов, понимаемом в самом широком смысле, не существует противоречия, напротив, они тождественны.
С определенной точки зрения в расхождении значений, приписываемых воинскому элементу, отражается контраст двух эпох. Мы не будем здесь возвращаться к тому, что уже было сказано нами по этому поводу в других наших работах (3), относительно того, что мир традиции толкует жизнь как постоянную борьбу метафизических сущностей: небесных сил света и порядка, с одной стороны, и темных, подземных сил хаоса и материи, с другой. Традиционный человек вел эту борьбу и стремился одержать победу одновременно на двух уровнях как внутреннем, так и внешнем. Война, ведущаяся во внешнем мире считалась истинной и справедливой, если она отражала борьбу, развернувшуюся в мире внутреннем: была сражением против тех сил и существ, которые во внешнем мире имели те же свойства, что и те стихии души, которые нуждались в подавлении и укрощении, вплоть до установления pax triumphalis (4).
(3) В частности см. "Восстание против современного мира"
.
(4) В христианском учении Блаженного Августина (О божественном граде, XV, 5) подобного рода воззрения относительно справедливой войны, также изложены совершенно четким образом: "Proficientes autem nondumque perfecti ita (pugnare) possunt, ut bonus quique ex ea parte pugnet contra alterum, qua etiam contra semet ipsum; et in uno quippe nomine caro concupiscit adversus spiritum et spiritus adversus carnem".
Из этого следует, что воинская идея определенным образом связана с аскезой, внутренней дисциплиной и господством над собой или умением владеть собой, то есть теми свойствами, которые мы находим на разных стадиях развития в лучших воинских традициях и которые сосуществуют на воинском уровне stricto sensu (5) наряду с ценностями культуры, понимаемой в анти-интеллектуалистском смысле как самовоспитание и господство над собой. В противоположность мнению, принятому в буржуазных и либеральных кругах, воинская идея не сводится к материализму и не является синонимом превознесения грубого использования силы и разрушительного насилия; спокойное, осознанное воспитание и выработка особого образа поведения, любовь к дистанции, иерархии, порядку, способность подчинять свои страсти и индивидуалистические интересы высшим началам и целям, прежде всего, под знаком чести и долга являются существенными элементами этой идеи и основанием четкого "стиля", которые по большей части оказываются неизбежно утраченными, когда на смену так называемым "милитаристским" государствам, связанным длительной и суровой кастовой традицией, приходят националистические демократии, в которых всеобщая воинская повинность подменяет собой право на оружие. Таким образом линия раздела проходит не между "духовными ценностями" и "культурой", с одной стороны, и "солдафонским материализмом" с другой, но между двумя воззрениями на то, что представляют собой дух и культура, в связи с чем стоит решительно выступить против демократической, буржуазной и гуманистической концепции XIX века, которая, наряду с приходом низшего человеческого типа, попыталась навязать свое толкование этих понятий как единственно законное и неоспоримое.
(5) в строгом смысле (лат.) (прим. перев).
Мы же стремимся к тому типу цивилизации, который существовал преимущественно в местах расселения индоевропейцев и где элементы, чувства и структуры, вдохновленные воинским духом, обуславливали все грани жизни, включая семейное и родовое право, а факторы натуралистического, сентиментального и экономического характера занимали лишь крайне ограниченное место. Иерархия военного или воинского типа несомненно не отрицает иерархической идеи, зиждущейся на сущностно духовных ценностях. По сути дела по своему происхождению слово "иерархия" и не означает ничего иного как "господство священного" (hieros). Однако следует учитывать то, что иерархия на духовной основе использует в разных странах в качестве опоры структуры, достаточно близкие мужским и воинским иерархиям, включая их внешние формы. Поэтому как только изначальный духовный уровень начинает падать, эти структуры становятся костяк основных государств, особенно на Западе (6).
(6) В более широком смысле древний мир дает множество образцов государств, в которых политический и воинский слои сливаются на вершине иерархии. Так было в Египте, в Древнем Риме, в Китае. Это верно и для европейских монархий, поскольку государь как правило олицетворял в себе как высшую политическую власть, так и возглавлял вооруженные силы страны.
Таким образом пруссачество, столь ненавистное демократам, не следует рассматривать как некое отклонение. Напротив речь идет о стиле, который достаточно четко утвердился повсюду в качестве идеала цивилизации и культуры и, вследствие более менее благоприятного стечения обстоятельств, продержался в Германии вплоть до нынешней эпохи - в качестве "нестерпимого остатка средневековья", согласно жаргону прогрессистов того времени. В добавление к сделанным выше замечаниям скажем, что прусский стиль оказывал свое влияние не только на чисто военную область. Он стал образцом не только "фридриховского" стиля, как одной из наиболее суровых и аристократичных воинских традиций, но распространил свое влияние на такие понятия как государственная служба, верноподданность и антииндивидуализм. Он создал класс служащих, следовавших стилю крайне далекому от чистой бюрократии, духа бумагомарателей, серых, нудных и безответственных управленцев (7). Кроме того этот стиль оказал свое воздействие и на саму экономическую область, обеспечив промышленной эре преемственность крупных производственных предприятий, главы которых были практически наследниками предпринимательских династий, что вызывало уважение и желание подчиняться у рабочих, то есть пробуждало в них чувство воинской верности и сплоченности.
(7) Известно, что в соответствие с этим духом, в различных традиционных государствах, служащие, как и солдаты носили форменные мундиры.
Таким образом в полемике, затрагивающей значение воинского и армейского элемента, отражаются разногласия двух эпох и, кроме того, различие позиций двух составляющих коллективного организма, социальной и политической части. Антимилитаристская демократия является представителем "социума", который со своими физическими идеалами мира, или, самое большее, оборонительной войны во имя мира, противостоит политическому принципу "общества мужчин", формирующей силе государства, опирающейся на воинский или военный элемент, культивирующего иные идеалы чести и превосходства. Таким образом две последние мировые войны против демократической идеологии стали свидетельством тех явлений регрессии и агрессивного наступления низшего мира, о которых мы говорили чуть выше.
Кроме того, следует признать, что с практической точки зрения у западных народов восприимчивость к чисто духовным ценностям и достоинствам сегодня практически атрофировалась (в традиционном понимании духовное не имеет никакого отношения к "интеллектуалистскому" или "культурному") и образец воинской иерархии, пусть и не самый высокий и близкий к истокам, тем не менее, остается единственным, который мог бы еще послужить в качестве основы, подчеркнуть значение иерархических ценностей в их совокупности, и следовательно, в большинстве случаев, спасти то, что еще возможно. Данный образец еще сохраняет некий престиж, еще обладает определенной притягательностью для того типа людей, которые не превратились окончательно в выродков и стадных животных. Ибо, несмотря на всю антивоенную пропаганду, кульминацией которой стало такое опасное явление как "отказники", в западной душе еще сохраняется та героическая основа, которая не может быть окончательно уничтожена. Возможно правильное мировоззрение еще может рассчитывать на отклик с этой стороны.
К этому же порядку идей относится и следующее соображение относительно общей позиции и определенного уровня напряжения, неизбежно порождаемых различными аспектами современной жизни, благодаря которым различие между состоянием мира и войны становится довольно относительным. Мы имеем в виду не борьбу политических классов, хотя именно это явление привело к упадку или утрате идеи подлинного государства, но скорее те стороны современной жизни, для обуздания которых и для предотвращения того разрушительного действия, которые они способны оказать на индивида, необходимо решительно занять особую позицию, каковая, как и солдатская жизнь требует одновременно и риска, и дисциплины. В данном случае мы вновь возвращаемся к позиции, противоположной буржуазной. Естественно нельзя требовать того, чтобы подобная атмосфера напряжения царила постоянно и проявлялась бы в одинаковой степени в каждом человеке. Но сегодня очень часто нам не остается другого выбора и именно от степени способности индивида приспособиться к подобной атмосфере, полюбить её, зависит возможность возрождения во всех сферах жизни тех реальных, естественных различий и иерархий, которые вызывают естественное уважение со стороны каждого здорового человека.
Народы, которые сумеют добиться реализации указанных предпосылок, несомненно окажутся наиболее подготовленными для возможной грядущей битвы, а сама война обретет для них высшее значение. Точно также как в материальном плане военный потенциал нации оценивается в зависимости от способности ее мирной промышленности и экономики перейти на военные рельсы, точно также в данном случае определенная духовная преемственность, определенный настрой, нравственный общий знаменатель как для мирного, так и для военного времени, позволяет облегчить переход от одного состояния к другому. Кто-то совершенно справедливо заметил, что война показывает нации то, что именно значит для нее мир. "Милитаристское" воспитание духа имеет для нас ценность, независящую от "милитаризма" и войны, но закладывает потенциал, необходимый для того, чтобы в случае войны, нация была способна встретить ее с открытым забралом и обладала бы достаточным количеством людей, которые в указанном нами новом обличье, принадлежали бы скорее к роду воинов, нежели "солдат".
Все изложенные нами идеи игнорируются или искажаются в пресловутой полемике против "милитаризма". Здесь "милитаризм" также используется в качестве ложной цели, как и "тоталитаризм". То, что подвергают нападкам и стремятся очернить, в действительности принадлежит миру, ненавистному для торгашей и обывателей, который они желают уничтожить, даже если он не представляет непосредственной угрозы для демократии. Поэтому пытаются перевести внимание на все извращенное милитаризмом, то есть на те случаи, когда класс профессиональных военных с ограниченным умом и способностями оказывает искусственное влияние на политическую жизнь нации, в согласии с принятым прозвищем "торговцев пушечным мясом", толкая свои народы на военные авантюры. Можно спокойно заклеймить бесчестьем подобное поведение, не отвергая при этом ценности воинской концепции, как таковой, в том виде как она изложена здесь, и не скатываясь вслед за демократами на уровень теоретического пацифизма, подписываясь под их обвинением всего связанного с войной и исключительно отрицательной оценкой значения воинского дела.
В связи с этим рассмотрим как в этом плане обстоят дела при современной демократии. Здесь мы сразу сталкиваемся с противоречием, которое грозит самому ее материальному существованию. Заставив всех поверить в то, что последний антиевропейский "крестовый поход" был "войной против войны" и, следовательно, одной из последних войн на земле, сегодня они вынуждены пойти на перевооружение ради защиты своих интересов от новых "агрессоров", способных нарушить их процветание, так как торжественная декларация не способна защитить их от возможной угрозы. Таким образом складывается следующая ситуация: теоретически демократы продолжают проклинать войну, мысля ее исключительно как "защиту" против "агрессоров", ненавидеть "милитаризм", отождествлять воина практически с преступником - но, наряду с этой деморализующей и пораженческой идеологией, вынуждены вооружаться в целях противостояния противнику, миру четвертого сословия, организованного в силовой коммунистический блок. Несомненно для демократов идеальным выходом было бы найти "наемников", которые сражались бы вместо них, так что они ограничились бы исключительно поставкой оружия, финансированием и хорошо известной пропагандой ("защита свободного мира", "защита цивилизации" и т.п.). Однако подобная пропаганда с каждым днем все больше дискредитируется и, кроме того, не стоит чересчур обольщаться относительно значения технического и промышленного превосходства (по крайней мере, если оно еще не стало безусловным), если у сражающихся отсутствует нравственная убежденность и, более общим образом, воинский дух. Наконец, не так уж легко отыскать столь наивных людей, которые поверили бы в "окончательную войну" или были бы столь альтруистически настроены, что решились бы рискнуть или пожертвовать своей жизнью во имя тех, кто придет им на смену в гипотетической и идеалистической демократической эре без войн. Поэтому по необходимости требуются люди, вынужденные воевать, хотя все "буржуазное" и демократическое воспитание внушает им отвращение к войне как к худшему из бедствий, несущему лишь разрушение и грязь. В лучшем случае речь может идти о сражении, продиктованном отчаянием, в которое вступают лишь ради того, чтобы спасти свою шкуру, свое добро, поскольку плутократическая демократия мечтает о таком человеке, который поставленный перед выбором между жизнью и кошельком, предпочтет рискнуть своей жизнью. Поэтому когда не остается другой возможности, кроме как сражаться лично, то есть, когда в качестве бойцов выступают люди поставленные перед непосредственной угрозой и прижатые к стенке, то становится совершенно очевидно в какой тупик загоняют "демократические антимилитаристские" взгляды. Цивилизация буржуа и торговцев прославляет исключительно "гражданские добродетели" и делает мерилом ценностей материальное благосостояние, экономическое процветание, безопасный и конформистский образ жизни, основу которого составляет работа, производство, спорт, кино и секс. Разумеется это препятствует развитию и даже способствует вымиранию героического и воинского типа человека, военный выживает в таком обществе исключительно в качестве "человеческого материала", отдача которого крайне сомнительно, поскольку, как мы видели, отсутствует внутренний костяк воинской традиции и мировоззрения, которые соответствовали бы этой функции.
Кроме того не следует забывать и об опыте последних войн, которые показали, что представляет собой современная "тотальная война". Стоит вспомнить хотя бы ее технический уровень, который превращает войну в сражение не человека против человека, но скорее в войну машин, сырья и научных достижений, направленных на разработку средств радикального массового уничтожения. Здесь не остается места для традиционного типа воина и героя.
Восточные люди сказали бы, что это связано с кармой. Другого выбора современному человеку не остается. Можно припомнить здесь и взгляды Эрнста Юнгера, который считал, что современный человек, создавая технику ради покорения природы, проложил путь, который подходит к своему завершению, то есть к началу таких войн, когда эта техника повернется против человека и поставит под угрозу не только его физическое, но и духовное существование (8). Следовательно, не остается ничего другого как встретить лицом к лицу дело своих рук, помериться с ним силой, что представляется совершенно невозможным, если только не будет создано нового внутреннего измерения, которое, в случае войны, проявится в виде холодного, светлого и комплексного героизма, опирающегося не на романтический, инстинктивный или патриотический элемент, а на высочайшую техническую подготовку, дополненную определенной склонностью к самопожертвованию, то есть способностью встретить лицом к лицу и полюбить даже наиболее разрушительные ситуации за открываемыми ими возможности достижения высшего уровня, то есть реализации "абсолютной личности". Все это в чуть меньшей степени приложимо и к нации, поскольку при современной "тотальной войне" различие между военными и мирным население значительно затушевывается.
(8) Относительно взглядов Э. Юнгера, см. Evola "L'operaio nel pensiero di Ernst Junger" Roma, 1974. Примечательно и то, что Юнгер был не только "писателем", но и офицером, пошедшим на войну добровольцем, неоднократно раненным и награжденным самыми высокими немецкими наградами.
Таким образом, можно сказать, что современная война ведет исключительно к изменению героической склонности. Ее все возрастающий технический характер представляет собой своего рода испытание огнем, посредством которого эта склонность принимает утонченную форму, очищается и стремится к преодолению индивидуализма, соединяясь с частными и сложными формами контроля, ясности, самообладания. Такое духовное и обнаженное принятие героизма вероятно остается единственной возможностью.
Героизм обретает в подобных условиях независимую ценность чистого опыта, индивидуальной реализации. Таким образом, учитывая обстоятельства, именно эту ценность следует выдвинуть на первый план тем, кто еще желает быть героем и воином. В одном из романов, написанном в атмосфере Второй мировой войны, один из персонажей в конце концов приходит к следующему: "Сегодня возможность сражаться за правое дело стало роскошью". Это многозначительное свидетельство глубокой подозрительности, которую внушает идеология последних войн, по сути дела основанная на лжи и обмане. Вполне возможно грядущие войны оправдают тот характер, который приписывают им отдельные социологи, то есть характер стихийных и неизбежных природных явлений, что придает относительную ценность смыслу и значению "причины", из-за которой вступают в сражение. Можно подумать, что следствием подобного положения дел неизбежно станут деморализующие и пораженческие настроения; но это справедливо лишь для тех людей, кто занимает пассивную позицию перед лицом войны и по духу своему является буржуа. Для другого же типа человека проблема состоит исключительно в изменении полюсов отношения между средством и целью: "причина" имеет ценность в зависимости от того, насколько она, в свою очередь, способна послужить простым средством: средством реализации опыта как "автономной ценности". По ту сторону любых разрушений, любых идеологий и "идеалов" эта реализация сохраняет свой ощутимый и неотчуждаемый характер. Однако это возможное изменение перспектив не осуществимо при помощи мировоззрения милого сердцу современных демократов, поскольку, несмотря на эйфорию "второй индустриальной революции", приближаются времена, которые не оставят нам другого выхода, кроме как необходимости духовно выстоять и вновь отыскать себя за рамками всех пограничных испытаний и крайних разрушений.
В заключение заметим, что подобная ситуация может до некоторой степени способствовать возвращению к тому стилю, который был присущ воинским государствам, и все больше утрачивался в эпоху демократии, революций и национализма. Воинская традиция, как и искренняя военная традиция не принимает ненависти в качестве основы войны. Можно признать необходимость сражения и даже полного истребления другого народа, не прибегая для этого к разжиганию ненависти, ярости, злобы, презрения. Подобные чувства, в глазах истинного солдата, являются ублюдочными. Для сражения нет необходимости ни в столь низменных побуждениях, ни в экзальтации за счет пропаганды, патриотических призывов и туманной риторики. Подобные явления возникают, когда войны становятся плебейскими; когда на смену людям, воспитанным свободной аристократической, воинской или военной традицией приходят "народные армии" коллективистского характера, когда набор в армию приобретает массовый и неизбирательный характер, благодаря всеобщей воинской повинности, что сопровождается параллельным исчезновением традиционных государств и возникновением государств национальных, волнуемых страстями, ненавистью и спесью, свойственными коллективу. Чтобы привести массы в движение их опьяняют или обманывают, что и приводит к разжиганию войны на основании эмоциональных, идеологических или пропагандистских факторов, которые и придают ей самый отвратительный характер. Традиционные государства не испытывали в том необходимости. Им не было нужды фабриковать шовинистический пафос, доходящий почти до психоза, для мобилизации сил и придания им "моральной" силы. Им было вполне достаточно чистого принципа империи, обращения к основам верности и чести. Ясные позитивные цели необходимо связывались с войной, которая велась, образно говоря, с холодной головой, безо всякой ненависти и презрения между противниками.
Таким образом, понятно, что с этой точки зрения перспективы совершенно меняются: в демократическую эпоху сама война вырождается, сопровождается предельным ожесточением, которого не ведали так называемые милитаристские времена и "милитаристские государства". Кроме того, создается впечатление, что войны сегодня принимают все более необузданный характер под влиянием неконтролируемых факторов, таких как страсти и интересы, которые преобладают демократических и националистических государствах, лишенных начала чистого господства. Неизбежным следствием становится то, что конфликты обретают все более иррациональный характер, приводя к совершенно непредсказуемым и не желаемым результатам; их трагический исход чаще всего оказывается отрицательным, так как война действительно превращается в пресловутую "бессмысленную бойню", что приводит к нарастанию всеобщего хаоса.
Однако, высокий технический уровень современных войн, наряду с ускорением распада демократических мифов, может привести к очищению той же войны в тех странах, которые, несмотря ни на что, не могут ее избежать; а при наличии соответствующих политических факторов не исключена и возможность хотя бы частичного возврата к нормальному состоянию.
Мы не сочли нужным по различным причинам останавливаться здесь на "ядерных войнах". Прежде всего, потому что, судя по всему, термоядерное оружие еще в течение довольно долгого времени будет играть роль исключительно "устрашающего средства", поскольку каждый из противостоящих сегодня блоков слишком хорошо понимает весь риск, связанный с их применением, чтобы пойти на это первыми.
Во вторых, частичное применение подобного оружия рано или поздно неизбежно потребует дополнительного применения обычных видов вооружений, так что приведенные ранее соображения сохраняют в общих чертах свое значение. Можно не принимать в расчет крайний случай тотальной ядерной войны, с которой обычно связывают апокалипсические взгляды, так как, в космической экономии, она налагает печать на судьбу всякой обреченной цивилизации.
Не станем мы рассматривать и гипотезу, связанную с "мировым" или "универсальным государством", которая по прежнему остается утопией до тех пор, пока новые потрясения не сделают свершившимся фактом полную нивелировку человечества.
