Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
От предтеч к "потерянному поколению"
Теперь необходимо отметить, что существует определенное идейное движение с соответствующей "историографией", которому свойственно подавать этот процесс или, как минимум его начальные фазы, как нечто положительное, как некое завоевание. Это - другая грань современного нигилизма, подоплекой которого служит своеобразная невысказанная "эйфория потерпевшего кораблекрушение". Известно, что начиная с века Просвещения и либерализма вплоть до имманентного историзма, поначалу "идеалистического", а затем материалистического и марксистского, эти фазы распада толковались и воспевались как стадии освобождения и нового самоутверждения человека, как прогресс духа, как истинный "гуманизм". Чуть позже мы покажем насколько тематика Ницше (в ее неудачных аспектах), относящаяся к периоду постнигилизма, пропитана подобным мышлением. Сейчас же, следует уточнить следующий момент.
Никакой Бог никогда не связывал человека; божественный деспотизм является лишь фантастической выдумкой, но, именно ему, по мнению мыслителей эпохи Просвещения, мир Традиции был обязан своим устройством, данным ему свыше и устремленным к миру горнему, своей иерархической системой, разнообразными формами законной власти и священного владычества. В противоположность этому мнению, весь строй традиционного мира имел свое подлинное основание в особом внутреннем складе, познавательных способностях и различных интересах, присущих тому человеческому типу, который почти окончательно исчез в наше время. Некогда человек пожелал "освободиться" и ему было позволено сделать это. Ему даже позволили разорвать те узы, которые скорее поддерживали его, нежели мешали ему; а затем ему предоставили возможность "насладиться" всеми последствиями своего освобождения, связанными неразрывной цепью, вплоть до того последнего, которое привело к современному положению дел, к миру, в котором "Бог мертв" (Бернанос говорит: "Бог ушел на покой") и жизнь превратилась в царство абсурда, где все возможно и все дозволено. Единственной действенной движущей силой этого мира стало то, что на Дальнем Востоке называют законом действий и противодействий, объективно совпадающий "по ту сторону добра и зла", по ту сторону всех мелких моралей.
В эти последние времена брешь, увеличиваясь, захватывает уже не только область морали, но и онтологический и экзистенциальный уровень. Ценности, подвергавшиеся вчера сомнению и поколебленные критикой немногих, сравнительно одиноких предшественников, сегодня окончательно утратили всякую прочность в общем повседневном сознании. Речь идет уже не о "проблемах", но о таком состоянии дел, при котором имморалистический пафос вчерашних бунтарей выглядит всего лишь анахронизмом. С некоторого времени большая часть западного человечества находит вполне нормальным то, что жизнь лишена всякого истинного смысла и никак не связана с высшим принципом, приспособившись проживать ее наиболее сносным и по возможности наименее неприятным образом. Однако оборотной стороной и неизбежным следствием подобного состояния становится то, что внутренняя жизнь становится все более бедной, расплывчатой, шаткой, неустойчивой и неуловимой, а также стремительное исчезновение всякой порядочности и нравственных сил.
Этому способствует и система компенсаций и анестетиков, а неспособность большинство распознать ее истинный характер никак не влияет на это положение дел. Один персонаж Э. Хемингуэя подводит итог следующим образом: "Опиум для народа, религия… Сегодня экономика это опиум для народа, также как и патриотизм… А секс, разве не является он тем же опиумом для народа? Но выпивка это лучший из опиумов: совершеннейший из них, даже если некоторые предпочитают ему радио, этот опиум пользуется большим спросом".
Однако, когда эта истину начинают смутно предчувствовать, фасад колеблется, леса рассыпаются и после разложения ценностей наступает момент, когда всплывают на свет все заменители, при помощи которых прежде пытались замаскировать отсутствие смысла в жизни, отныне предоставленной самой себе. Тогда возникает экзистенциальная тема тошноты, отвращения, пустоты, ощущаемых за всей системой буржуазного мира, тема абсурдности всей новой "цивилизации", воцарившейся на земле. У людей, обладающих повышенной чувствительностью, наблюдаются различные формы экзистенциальной травмы, возникают состояния, которые определяют как "призрачность становления", "деградация объективной реальности", "экзистенциальное отчуждение". Следует также отметить, что разрозненные опыты вчерашних мыслителей и художников становятся привычными формами поведения, которыми отмечены определенные тенденции всех последних поколений.
Еще вчера речь шла о писателях, художниках и "проклятых поэтах", которые вели беспорядочную жизнь, нередко злоупотребляя спиртным и наркотиками и подмешивая гений в атмосферу экзистенциального распада и к иррациональному бунту против господствующих ценностей. Типичен случай Рембо, высшей формой бунта которого стал отказ от собственного гения, молчание, перешедшее в практическую деятельность, которая завершилась чуть ли не поисками наживы. Другой пример - Лотреамон, которого экзистенциальная травма подтолкнула к болезненному превознесению зла, ужаса, хаотичной стихийности (Мальдорор, герой его стихов, говорит: "Я принял жизнь как рану, и запретил самоубийству залечить шрам"). Подобно Джеку Лондону и многим другим, включая и Эрнста Юнгера времен его ранних работ, одинокие индивидуальности бросались в авантюры, к поиску новых горизонтов в дальних землях и далеких морях, тогда как для остальных людей все выглядело упорядоченным, надежным и устойчивым и они под знаменем науки праздновали триумфальное шествие прогресса, слегка потревоженное лишь грохотом бомб анархистов.
Подобные процессы начали развиваться уже после первой мировой войны, предвещая появление крайних форма нигилизма. Поначалу эти ранние явления по-прежнему проходили лишь по краю жизни, по границе искусства. Наиболее значительной и радикальной формой стал возможно дадаизм, как завершение наиболее глубинных порывов, питавших различные художественные движения авангарда. Но дадаизм отрицал сами творческие категории. Он надеялся передать в хаотических формах жизнь, лишенную покровов всякой рациональности, связности, последовательности, он стремился принять и даже воспеть все абсурдное и противоречивое, не имеющее ни смысла, ни цели, и как таковое взять его на себя.
Эти темы позднее нашли свое продолжение в сюрреализме, в его отказе приспосабливать жизнь к "смехотворным условиям любого существования здесь, внизу". Тем же путем до самого его конца, завершившегося самоубийством, шли и такие сюрреалисты как Ваше, Кревель и Ригот, последний из которых упрекал других за их неумении заниматься ничем, кроме литературы и поэзии. Наконец, когда А. Бретон, еще совсем молодой провозгласил, что самый простой сюрреалистический акт состоит в том, чтобы выйти на улицу и наудачу стрельнуть по прохожим, он предвосхитил то, что отдельные представители последних поколений после второй мировой войны неоднократно осуществили на практике, тем самым, перейдя от теории к практике в своем стремлении достичь посредством абсурдных и разрушительных акций единственно возможного смысла существования, после того как самоубийство перестали считать радикальным решением для метафизически одинокого человека.
После тяжелого потрясения, нанесенного второй мировой войной со всеми ее последствиями, и краха новой показной системы ценностей это движение характерным и почти эндемическим образом распространилось на поколение, названное сгоревшим или потерянным, чьи сокровенные побуждения, несмотря на довольно высокую степень неистинности, показухи и карикатурности, нередко становились живым знамением времен.
С одной стороны, это были "бунтари без знамени", young angry man, с их яростью и агрессивностью против мира, в котором они чувствуют себя чужаками, не находя в нем никакого смысла, никакой ценности, способных подвигнуть их на борьбу или хотя бы просто воодушевить. Как мы говорили, в мире, где умер Бог, этим заканчиваются все прежние формы бунта, для которых, несмотря ни на что - как в том же утопическом анархизме - все еще требуется уверенность в том, что сражаются за правое дело, что оправдывает любые средства и разрушения и во имя которого стоит пожертвовать самой своей жизнью. "Нигилизм" отрицает здесь ценности того мира и общества, против которого они восстают, но не тех, которые толкают их на этот бунт. Современные формы этого движения сводятся к бунту в чистом виде, к иррациональному мятежу, восстанию "без знамени".
К этому же направлению принадлежат teddy boys (1) и немецкое движение Halbstarken, "поколение руин". Известно, что как одни, так и другие использовали формы агрессивного протеста, выражавшегося также во вспышках вандализма и преступлениях, превозносимых как "чистое действие", как бесстрастное свидетельство их природного отличия. В славянских странах существовало такое явление как хулиганы. Еще более примечательными являются их американские единомышленники, представленные hipsters и beat generation (2). Здесь также речь идет не столько об умозрительных установках, сколько об экзистенциальной позиции, занимаемой определенной частью молодежи, которая получила лишь частичное отражение в определенном литературном жанре. По сравнению со своими британскими единомышленниками, эти молодежные движения составили более жесткую, холодную и решительную оппозицию мнимому порядку, рациональности, логичности - всему, что выглядит square (3), то есть "квадратным", твердым, законным, надежным: это был "безмолвный крушащий гнев" - как сказал кто-то, презрение к "непостижимому отродью, которое умудряется всерьез воспылать страстью к женщине, работе, дому" (Норман Phodoretz). Абсурдность того, что принято считать нормальным, "организованное безумие нормального мира" для хиппи становится особенно заметной в атмосфере индустриализации и бессмысленной ни на минуту не затухающей, невзирая на все достижения науки, деятельности. Нежелание отождествлять себя со средой, тотальный отказ от сотрудничества, от определенного места в обществе - таковы лозунги этих кругов, которые, кроме того, не просто включают в себя молодежь, но объединяют самые различные элементы, вышедшие не только из низов, из наиболее уязвимых социальных слоев, но из всех классов, в том числе и наиболее богатых. К новому кочевничеству одних добавляется тяга к простейшим формам существования у других. У хиппи алкоголь, секс, негритянская джазовая музыка, скорость, наркотики, а также поступки, имеющие характер немотивированных преступлений, в полном соответствии с тем, что предлагал в свое время А. Бретон, служат средствами, позволяющими вытерпеть пустоту существования, благодаря обостренным ощущениям. Они не боятся, но напротив жаждут "получать ужасные удары своего собственного Я" в опытах всякого рода (Н. Мейлер). Книги Джека Керуака и поэзия Алена Гинзберга в определенной степени также навеяны этой атмосферой.
(1) Пижоны (англ.) (прим. перев.).
(2) Соответственно "хиппи" и "битники" (прим. перев.).
(3) Здесь также в значении "мещанским, обывательским" (прим. перев.).
Но это движение уже имело предшественников в отдельных авторах, по праву названных Уолтами Уитменами, но в отличие от него, ставших певцами не полного надежд оптимистического мира и жизни американской демократической молодежи, а мира, катящегося в пропасть. Не считая Дос Пассоса и отдельных авторов того же круга, можно вспомнить Генри Миллера начального периода, которого с полным правом можно считать духовным отцом подобных течений. Можно сказать, что он был "больше, чем просто писатель или художник, но скорее коллективным явлением эпохи - воплощенным и кричащим явлением, грубым проявлением тоски, яростного отчаяния и бесконечного ужаса, выставленными напоказ за крушащимся фасадом" (вступление к его книге "Тропики Рака" Editions du Chene, Paris, 1946). Это ощущение tabula rasa (4), космического безмолвия, небытия, полного крушения эпохи "у пророка, возвестившего конец мира в момент наивысшего расцвета и блеска этого мира, достигшего апогея своего величия и пика чумы". Именно Миллеру принадлежат следующие характерные слова: "С самого начала я не знал ничего, кроме хаоса, который обволакивал меня подобно потоку, который я вдыхал своими легкими". "Каменный лес, в сердце которого кроется хаос" такое ощущение вызывает мир, в котором живет современный человек. "Иной раз, в этом средоточии смерти, в сердце самого хаоса я танцевал и пил, доводя себя до полного идиотизма, я занимался любовью и заводил друзей, строил планы новой жизни, но вокруг был лишь хаос, камень, отчаянье, одиночество".
(4) Чистая доска (лат.) (прим. перев.).
Отчасти это совпадает с другим свидетельством, которые вложил в уста одного из своих персонажей М. Гессе: "Я предпочитаю корчится в пламени дьявольской боли, чем жить в этой атмосфере средней температуры. Тогда возгорается во мне дикое желание сильных эмоций, чувств, ярость против этой плоской, серой, обычной и выхолощенной жизни и жажда расколотить что-нибудь вдребезги, всё равно что - магазин, собор или самого себя; совершать дерзкие безумства… На самом деле я всегда отвергал, ненавидел, проклинал эту удовлетворенность, это безмятежное здоровье, этот жирный оптимизм буржуа, эту сдержанность посредственного, среднего обывателя". П. Фон ден Бош писал в "Детях абсурда": "Мы призраки войны, на которой мы никогда не были… Открыв глаза на разочарованный мир, мы, более чем кто-либо другой, являемся детьми абсурда. В некоторые дни бессмысленность мира тяготит нас как порок. Нам кажется, что Бог умер от старости и наша жизнь лишена цели… Мы не сварливы, мы начинаем с нуля. Мы рождены в руинах. При нашем рождении золото превратилось в камень".
Таким образом, характерные течения потерянной молодежи в жестких формах реально проживаемой жизни передают добрую часть наследия предтеч европейского нигилизма. Важной чертой здесь является отсутствие революционной и социальной мстительности, всякой веры и организованной деятельности, которая могла бы изменить положение дел: это отличает эти движения как от вчерашнего нигилизма, так и от левых интеллектуалов, которые осуждают буржуазное общество. "Работать, читать, готовиться в ячейках, верить, чтобы потом сломать себе хребет, нет спасибо, это не для меня" - говорит, к примеру, один из героев Керуака. Таков итог, к которому практически свелась "революция" левых сил, после ее триумфа и завершения стадии простого бунта - избавившись от своих коммунистических иллюзий Камю ясно показал это - революция предала свои истоки и установила новый гнет, новый конформизм, еще более тупой и бессмысленный.
Нет смысла продолжать перечислять эти свидетельства травмированного существования, также как и показания тех, кого можно назвать "мучениками современного прогресса". Как мы говорили, они интересуют нас лишь как характерные знамения времен. Нынешние формы, о которых мы говорили, могут также вырождаться в экстравагантную и проходящую моду. Но причинная, а следовательно, необходимая связь, которая роднит их с миром "где умер Бог", которому так и не нашли замены, не подлежит сомнению. Эти формы исчезают, другие, подобные им приходят им на смену в зависимости от обстоятельств и так будет вплоть до завершения современного цикла.
