Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
Хайдеггер: бегство вперёд и "бытие-к-смерти". Крах экзистенциализмаВ завершение нашего "экзистенциального" анализа сути экзистенциализма, имеет смысл обратиться вновь к Хайдеггеру, который, как и Сартр, отрицал "вертикальные открытия" (религиозного характера), желая быть агностиком в "феноменологическом" смысле.
Мы видели, что у него свойственная экзистенциальности мрачность заметно усиливается, так как, согласно его мысли, человек не имеет бытия в себе (или позади себя в качестве своего истока), но имеет его перед собой как некую добычу, которую он стремится настигнуть и схватить. В данном случае речь идет о бытии, как полноте возможностей, по отношению к которой человек является виновником или, согласно другому значению слова Schuld, должником. Почему он таков, почему он должен чувствовать эту необходимость любой ценой схватить эту всеохватывающую полноту, не объясняется. Мы сами попытаемся прояснить этот вопрос: дело в том, что, как уже было сказано, подобная позиция отражает ситуацию человека, который просто претерпевает проявление или деятельность трансцендентности почти как принуждение, не обладая свободой. Это похоже на то, как если бы возможности, неизбежно исключаемые из конечного бытия (конечность = отрицанию), переносились бы на цели и события, которые развертываются во времени; как если бы всякий сущий, как он есть, имел бы это бытие перед собой, идущим впереди него, (Хайдеггер использует выражение Sich-vorweg-sein) в движении, которое никогда не приведет к подлинному обладанию, в "горизонтально экстатической" последовательности (экстаз, здесь употребляется в буквальном смысле как выход из состояния неподвижности), что составляет "подлинную временность": которая, хотя и является неизбежно ущербной, вследствие своей неполноты, остается для человека, пока он жив, единственным дарованным ему смыслом жизни. Так обстоят дела для Хайдеггера.
Невозможно представить себе более мрачной перспективы: "здесь-бытие", "я", каковое само в себе суть небытие, имея бытие вне себя и впереди себя, преследуя его, тем самым, продолжает гонку во времени, сохраняя по отношению к бытию то же зависимое положение, что и жаждущий по отношению к воде, с той лишь разницей, что немыслимо достичь бытия, изначально не обладая им (как говорили элеаты: невозможно принудить быть то, чего - нет). С этой точки зрения концепцию жизни, присущую экзистенциализму Хайдеггера, можно охарактеризовать следующими словами Бернаноса: бегство вперед. Таким образом, здесь явно бессмысленно говорить даже о возможности положительного "решения", о Entschlossenheit (решимости /нем./ - прим. перев.) применительно к любому акту или моменту, в которых разворачивается "горизонтальная экстатичность" - между тем как именно с ней имеет дело рассматриваемый нами тип человека. Такой человек сущностно преображает структуру и значение становления, существования во времени, изымая из него мрачную тяжеловесность, недостаточность, принудительность, лихорадочное напряжение, и взамен придавая ему характер решительного действия и жизни, исходя из существующего, отрешенного принципа, независимого от самого человека и от его ограниченного действия. Обычно так и происходит, если в "я", ударение падает - или переносится - на измерение трансцендентности, на бытие.
Говорили о "безудержном желании жить, жить любой ценой, порождаемом в нас не ритмом жизни, но ритмом смерти". Это одно из наиболее примечательных знамений нашего времени. Не боясь ошибиться, можно утверждать, что в конечном счете, в этом состоит смысл экзистенциализма Хайдеггера, то есть экзистенциализма, не имеющего откровенно религиозного открытия. В этом заключается его истинное экзистенциальное содержание, что бы ни думал об этом сам автор.
Это толкование подтверждают и крайне своеобразные представления Хайдеггера о смерти. По сути именно в смерти он смутно предвидит возможность "догнать" бытие, которое во временности постоянно ускользает от нас, неизменно нас опережая. Именно поэтому Хайдеггер говорит о существовании вообще как о "существовании к смерти", как о "бытии к концу". Смерть берет верх над бытием, ибо она кладет конец его постоянной и неустранимой лишенности, неполноте, предлагает ему "свою наиболее ей свойственную, безусловную и непревзойденную возможность". И страх, испытываемый индивидом перед лицом смерти - в которой завершается конечный характер "здесь-бытия" - суть страх перед этой возможностью. Эта эмоциональная нота также крайне типична и примечательна; она показывает, что даже здесь (то есть перед этим "концом", который станет "исполнением", согласно двойном смыслу греческого слова telos (1) в традиционной доктрине mors triumphalis) сохраняется элемент пассивности. И Хайдеггер доходит до того, что усматривает "неподлинный" и успокоительно отвлекающий характер не только в тупом безразличии к смерти, но также и в позиции человека, который видит в озабоченности смертью, страхом смерти недостаток мужества, низменный страх и выбирает бесстрастие по отношению к ней. Хайдеггер же говорит о "мужестве, необходимом для того, чтобы испытать страх перед смертью" - немыслимая, если не смехотворная мысль (2) для цельного человека.
(1) Здесь, вероятно есть смысл упомянуть, что в данном отрывке Эвола постоянно использует французское слово "fin" означающее одновременно и конец, и цель, как и греческое слово telos = цель, которое связано также с греч. teleios - "полный, законченный, завершенный" - прим. перев.
(2) В данном случае, как и своих рассуждениях о Ницше, Эвола довольно поверхностен. Когда он утверждает, что описываемый им человек полностью вовлекается кризис, но не затрагивается им, то эта "вовлеченность" представляется довольно сомнительной. Предполагается, что ему удается "выстоять" за счет присутствия в нем "измерения трансцендентности", однако, согласно Хайдеггеру кризис затрагивает и само, столь излюбленное Эволой "трансцендентное измерение", поэтому человеку Хайдеггера действительно требуется "мужество для страха". И еще неизвестно, кому доведется смеяться последним - прим. перев.
Наконец, отрицательный характер всего экзистенциального движения, обращенного к смерти и вращающегося вокруг нее, находит новое подтверждение, когда Хайдеггер говорит о "смерти как о броске в само безусловное и непревзойденное власть-бытие как таковое". Это как бы судьба в самом мрачном понимании этого слова. Точно также как то, что расположено "впереди" "здесь-бытия", "впереди" того, что я есть, остается за пределами области, освященной экзистенциалистским сознанием Хайдеггера (и других экзистенциалистов), так и "послесмертие", проблема посмертных состояний, высшего или низшего существования после конечной жизни остается в полном мраке. Еще меньше Хайдеггера заботит "типология смерти", которой уделялось столь широкое место в традиционных учениях, рассматривающих различные способы отношения к смерти как крайне важный фактор для определения того, что она может представлять собой, а также того, что в зависимости от данного случая может происходить post mortem.
Таким образом редкие положительные темы, случайно встречающиеся у Хайдеггера, нейтрализуются существенными ограничениями. Отдельные указания относительно свободы, каковая "суть основоположение" - то есть основание "этого бытия, которое суть наша истина" "и, как таковая, является также (бездонной) пропастью здесь-бытия" - или воли к "освобождению от яйности, (Ichheit, качество того, что есть "я") ради нового овладения собой в подлинном самом себе" - что возвращает именно к этой бездонной свободе - лишены всякого истинного значения. Когда его обвиняли в "антропоцентрическом" понимании свободы, Хайдеггер без смущения напоминал, что для него сущность здесь-бытия "экстатична и, следовательно, эксцентрична" (sic), а поэтому страшимая свобода является ошибкой (ошибочно бояться свободы), так что, в конечном счете, остается лишь выбор между неподлинным существованием (представляющим собой бегство впереди себя и растворение в бессмысленной и обыденной общественной жизни) и подчинением зову бытия, который выражается в "бытие-к-смерти", принимаемом тем, кто провел свою жизнь в тщетной погоне за полнотой бытия (как за своего рода феей Морганой), то есть тем, для кого опыт трансцендентности знаком лишь как нечто, развивающееся и действующее в индивиде и его становлении, почти как vis a tergo (сила /действующая/ сзади - Артур это надо уточнить).
В заключение, скажем несколько слов об окончательном крахе экзистенциализма, как он проявляется во взглядах Ясперса на поражение, провал и крушение (das Scheitern). Прежде всего речь идет о поддержании двух плохо совместимых потребностей. Одна касается свободной реализации того бытия, которым мы не являемся, но можем стать - и, по правде говоря, можно было бы остановится уже здесь и в этих пределах разрешить экзистенциальную проблему: мы уже неоднократно рассматривали это частичное решение (или решение первой степени). В то же время Ясперс, как и Хайдеггер, говорит о стремлении человека объять бытие, но не как то или иное частное бытие, а как чистое и полное бытие. Это стремление во всех его положительных формах обречено на неудачу. Чистое бытие может предчувствоваться вне нас самих, посредством "тайнописи" ("шифра"), через символы; но в сущности своей оно "трансцендентно" в отрицательном смысле, то есть принципиально не достижимо. Предмет нашего сокровеннейшего метафизического стремления проявляет этот характер в "пограничных ситуациях", которым мы не можем ничего противопоставить. Такими для Ясперса являются, к примеру, вина, судьба, смерть, двусмысленность мира, непредвиденное. Перед лицом подобных, "трансцендентных" для нас ситуаций можно реагировать либо "неподлинным" образом, обманывая самого себя, прячась от реальности, пытаясь убежать от нее, либо "подлинным", смотря реальности в лицо с отчаянием и страхом. Вряд ли стоит особо подчеркивать ложность подобной альтернативы, поскольку имеется множество других возможных реакций, указанных нами для цельного человека, помимо той которую раскрыл Сартр, говоря об основополагающей и нерушимой свободе "я". Вместо этого, лучше обратимся к тому, что является "подлинным" решением для Ясперса. Оно состоит в признании собственного поражения, провала и крушения усилий, совершенных в надежде так или иначе настичь или догнать бытие: именно в этот момент, за счет инверсии отрицательного в положительное, человек оказывается перед лицом бытия, существование открывается бытию. "Решающим является то как человек видит свое поражение (или провал, или крушение - Scheitern): либо оно остается сокрытым от него и тогда окончательно его сокрушает, либо оно предстает пред ним без покровов, наглядно демонстрирую ему непреодолимые границы его "здесь-бытия"; или человек пытается подыскать несостоятельные и вымышленные решения и полумеры, или он чистосердечно смиряется с безмолвием, на которое невыразимое имеет право". В таком положении не остается ничего, кроме веры. Согласно Ясперсу путь состоит как раз в том, чтобы желать своего поражения, своего крушения, в некотором роде следуя евангельским слова, советующим отречься от жизни, дабы обрести ее. Бросить достигнутое, отступить: "Воля к вечности вместо того, чтобы противиться поражению, признает в нем свою истинную цель". Трагическое крушение "я" приравнивается к богоявлению или открытию трансцендентности. Именно когда "я", как оно есть, видит, что бытие ускользает от него, оно раскрывается ему и "я" достигает высшего "высветления", раскрывающего его экзистенциальную двойственность - двойственности, из которой, согласно Кьеркегору, исходит весь экзистенциализм: то есть проясняется связь между моим конечным существованием и трансцендентностью. Это своего рода экстатическое и религиозное открытие в поражении. На смену страху, шквалу жизни, поиску, напряжению, благодаря этому приходит состояние покоя, в котором сложно не заметить христианскую и даже протестантскую основу (диалектическое протестантское богословие).
Единственная попытка, предпринятая Ясперсом для преодоления столь откровенно "креационистских" взглядов, выражается в концепции "объемлющего" (das Umgreifend). В ней звучит далекое эхо идей, также принадлежавших традиционному учению. Этот вопрос затрагивает то дуалистическое сознание, которое постоянно стремится "объективировать", противопоставлять "объект" самому себе как субъекту и, тем самым, не способно достичь последнего истока бытия, той реальности, в которую мы включены и каковая является высшей и предшествующей по отношению к этому дуализму. Однако Ясперс похоже допускает возможность выхода за пределы деления на объект-субъект и достичь переживания единства, "объемлющего"; для того необходимо, чтобы исчез всякий "объект" (то, что противостоит мне, как таковому) и "я" растворилось. Но поскольку чувство "я", как мы уже неоднократно говорили, является единственно известным тому типу человека, который описывает Ясперс, подобная ситуация приводит к новому крушению, к простому "мистическому" переживанию того, кто "погружается в пропасть объемлющего все" (это собственные выражения Ясперса). Это равноценно смутному, пассивному и экстатическому выходу в Бытие через смерть, по окончании прожитой "жизни-к-смерти", о которой говорил Хайдеггер: это та же противоположность всякой положительной, ясной и высшей реализации и открытию трансцендентности, как реальной основы бытия и "здесь-бытия", в действенном и творческом преодоление состояния двойственности.
Мы можем завершить на этом наш анализ экзистенциализма. Подытоживая, скажем, что эта школа возвращается к отдельным темам, ранее уже затронутым Ницше, так и не сумев их преодолеть, за исключением того момента, который мы уже отметили ранее: трансцендентность утверждается в качестве основополагающего элемента сущего. Именно это имеет отношение к основному предмету нашего исследования - человеку иного типа. Логическим следствием этого должен был бы стать решительный разрыв со всяким натурализмом и любой имманентной религией жизни. Но в экзистенциализме введение этого измерения ниспровергает нас в полномасштабный кризис, а предлагаемые решения, исходящие из эмоциональных и подсознательных комплексов - страх, вина, судьба, "внековость", одиночество, озабоченность, тошнота, проблематичность здесь-бытия и т.д. - находятся не по ту сторону, но ниже той отметки, которую можно было бы достичь, развивая и очищая пост-нигилистические установки Ницше.
Как мы видели, для Кьеркегора, Ясперса и Марселя, не говоря уже о представителях "католического" экзистенциализма", который выдают за "позитивный экзистенциализм", трансцендентность, на которую они ссылаются, сводится к тому, что свойственно вере и благочестию: и не важно, что здесь используется новая, абстрактная и темная терминология вместо более честного языка ортодоксального теистического богословия. "Свободный" человек вновь устремляет свой взор назад, на покинутые земли и посредством "инвокации" (это термин, используемый Марселем), пытается восстановить успокоительный контакт с мертвым Богом.
В целом итог экзистенциализма - отрицателен. Он признает структурную двойственность экзистенции-трансцендении, но переносит центр тяжести на "я", то есть на понятие "экзистенции", а не на понятие "трансценденции". По сути дело трансцендентность понимается как "иное", тогда как на самом деле "иным" следует считать наше ограниченное, "ситуциональное" бытие, "здесь-бытие", поскольку по отношению к истинному Я, каково оно есть, первое суть лишь его простая манифестация в человеческом состоянии с соответствующими ограничениями, имеющими относительный характер, поскольку они нередко изменяются в зависимости от занятой позиции (как мы уже говорили именно в этом состоит позитивный вклад, внесенный Сартром). И даже, если эта связь соединяющая одно с другим нередко кажется неясной и проблематичной - составляя единственную настоящую проблему внутренней жизни - это не означает, что в цельном человеке должно исчезнуть чувство "центральности", спокойствия, независимости, самообладания, "трансцендентального доверия".
Здесь проявляется основополагающее различие между тем типом человека, который находит свое собственное отражение в экзистенциалистской философии и тем, кто сохраняет субстанцию человека Традиции как character indelebilis (лат. здесь - неотчуждаемое свойство - прим. перев.). Экзистенциализм отражает современного человека, погруженного в кризис, а не современного человека, преодолевшего кризис. Он одинаково чужд как тому, кто уже обладает тем столь же естественным, сколь и редким внутренним достоинством, о котором мы говорили ранее, так и тому, кто "долго скитался по чужой земле, затерянный среди вещей и обстоятельств" и через кризисы, испытания, разрушения, преодоления вернулся к себе самому, вновь обрел Себя и вновь спокойно и непоколебимо утвердился в Себе. Он полностью чужд тому, кто сумел дать себе закон свыше, закон высшей свободы и теперь может пройти по канату, натянутому над бездонной пропастью, о которой было сказано: "Опасно прохождение, опасно задержаться на полпути, опасен страх и остановка" (3).
(3) Видимо случайно пропущено - "опасен взор, обращенный назад" - прим. перев.
Не сочтите за злословие, но этот путь не ведет ни к чему большему, чем к умозрительным построениям "профессоров", к которым относится и большая часть "серьезных" экзистенциалистов (в противоположность новому поколению, идущему им на смену), обычных кабинетных мыслителей, жизнь которых, за рамками их "проблем" и "позиций", это жизнь законченного мелкого буржуа. В своем конформистском существовании (за исключением некоторых, не избежавших увлечения политикой и примкнувших как правило к либералам или коммунистам) они ничуть не похожи на тех, кто шагнул по ту строну добра и зла. Скорее среди тех, кто восстает против хаотической жизни больших городов, кто прошел сквозь ураганы огня и стали, через крушения последних тотальных войн, а также тех, кто только появляется в "мире руин" могут сложиться условия, которые позволят им отвоевать высший смысл жизни и достичь реального, экзистенциального, а не теоретического преодоления всех проблем, свойственных человеку, вовлеченному в кризис, и тогда возможно явятся и необходимые предпосылки для соответствующих умозрительных формулировок.
Возможно не лишено интереса в заключение привести пример того какую ценность могли бы представить отдельные темы, намеченные экзистенциализмом, если они будут усвоены иным типом человека и соотнесены с традиционным учением. Такой пример нам дает представление об особого рода решении, трансцендентальном выборе, который, как мы видели, для большинства экзистенциалистов лежит в основе "здесь-бытия" каждого индивида в мире, а также определяет доступные ему возможности и переживания, как минимум позволяющие выбрать линию наименьшего сопротивления и в известных случаях обеспечивающие подлинную экзистенцию и верность самому себе.
Мы уже упоминали, что в традиционном мире имелось соответствующее учение. Оно даже не относилось к собственно "внутренней доктрине" и нередко входило в общую, экзотерическую концепцию жизни в виде учения о предсуществовании (которое не следует путать с реинкарнацией - символическим, популярным и нелепым выражением, если понимать его буквально). Отказ от этого учения стал одним из ограничений, налагаемых теистическим и креационистским богословием, которое восторжествовало на Западе. Этот отказ, с одной стороны, отражает, а, с другой, укрепляет стремление скрыть или замолчать наличие дочеловеческого и нечеловеческого измерения личности и "здесь-бытия".
Как мы видели, что смутное предчувствие этой древней истины сыграло некоторую роль в экзистенциализме: именно оно лежало в основе как мучительного ощущения непреодолимой, неясной и даже просто бессмысленной пограничной ситуации, так и упомянутого нами заблуждения относительно "отречения твари". На интересующего же нас человека иного типа, это предчувствие, напротив, оказывает то же действие, что и на высшие слои традиционного общества в древности, и представляет собой один из наиболее существенных элементов, необходимых для того, чтобы выстоять в наши дни и "оседлать тигра". Как вступление к доктрине предсуществования, оно порождает силу не имеющую равных. Оно пробуждает сознание корней и высшей свободы, которые проявляют себя в недрах мироздания, сознание, которое приходит издалека и, следовательно, дает также сознание дистанции. Естественно вытекающие из этого последствия вписываются в уже намеченную ранее линию: все, что в человеческом существовании, как таковом, казалось важным и решающим, обретает более относительный смысл, но при этом не перерастает в равнодушие, "атараксию", не заставляет ощущать себя изгнанным. Лишь с опорой на это ощущение, по ту сторону физического Я, все шире распахивается измерение "бытия" и усиливается способность к вовлечению и погружению, но без экзальтации и исступления, и не под влиянием чисто жизненного порыва, а за счет той двойственности, о которой мы уже упоминали, говоря о чистом действии. Наконец, то крайнее испытание - легко доступное в эпоху подобную нашей и той, что последует за ней - которое, как мы говорили, состоит в том, чтобы суметь разрушить себя, но остаться неповрежденным этим разрушением - по сути своей тесно связано с этим живым опытом предсуществования, указывающим направление, которым необходимо следовать, чтобы спаять "две половинки сломанного меча".
Перевод был опубликован в "Философской газете" № 2
