Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
Процессы разрушения и освобождения в новом реализме
Мы говорили, что кризис ценностей индивида и личности в современном мире неизбежно обретает характер всеобщего и необратимого процесса, несмотря на существование "островков" или остаточных "заповедников", где указанные ценности сохраняют еще видимость жизни, изгнанные в область "культуры" или бесплодных идеологий. Практически, все связанное с материализмом, миром масс и крупных современных городов, а также и, прежде всего, все, что по праву принадлежит к царству техники, механизации, элементарных сил, пробужденных и контролируемых объективными процессами - наконец, экзистенциальные последствия катастрофических коллективных опытов, такие как тотальные войны с их бесстрастными разрушениями, все это наносит смертельную рану индивиду, действует "дегуманизирующим" образом, все более сводит на нет то, что во вчерашнем буржуазном мире было разнообразного, "личного", субъективного, произвольного и интимного.
Возможно, лучше всего описал эти процессы Эрнст Юнгер в своей книге "Рабочий". Он совершенно верно предвидел, что процессы, происходящие в современном мире, приведут к замене индивида "типом", одновременно с оскудением характера и образа жизни каждого человека и с распадом гуманистических и личностных "культурных ценностей". По большому счету, распад претерпевают, человек сегодня стал простым объектом этого распада. Это ведет к появлению бесплодного и серийного человеческого типа, что соответствует стандартизации, плоской однообразности, которая является "личиной" в отрицательном смысле: умножаемый и бессодержательный продукт.
Но те же причины, та же атмосфера и те же процессы духовного распада могут проложить активный и позитивный путь к дезиндивидуализации. Именно эта возможность нас интересует и именно ее следует принять во внимание тому особому типу человека, который мы здесь рассматриваем. Уже Юнгер намекал на то, что иной раз способно родится в "крайних температурах, угрожающих жизни", в частности, в атмосфере современных материальных войн, где техника обращается против человека и где используются все средства уничтожения и возбуждения элементарных сил, противостоять разрушительной силе которых - разрушительной не только на физическом, но, прежде всего, на духовном уровне - можно лишь в случае перехода к новой форме существования. Человек, способный на это, отличается, во-первых, предельной ясностью и объективностью, во-вторых, способностью действовать и "выстоять" за счет тех сокровенных сил, которые выходят за пределы категорий "индивида", идеалов, "ценностей" и целей, свойственных буржуазной цивилизации. Здесь важно то, что жизнь естественным образом "обручается" с риском, преодолевая инстинкт самосохранения, поскольку обстоятельства могут обернуться таким образом, что лишь через физическую смерть откроется путь к абсолютному смыслу существования и реализации "абсолютной личности". В этом случае мы можем говорить о пограничном случае "оседлания тигра".
Юнгер считал, что символом этого стиля является "безымянный солдат" (естественно добавляя, что существуют не только безымянные солдаты, но и безымянные командиры); помимо того, что может произойти в ситуациях, весть о которых никогда не достигнет чьих-либо ушей, помимо тех безымянных подвигов, которые остаются без зрителей, не притязая ни на признание, ни на славу и не сопоставимых ни с каким романтическим героизмом, хотя физический индивид и рискует при этом своей жизнью, помимо подобных случаев Юнгер подчеркивал, что в ходе процессов подобного рода человек нового типа стремится к обретению собственной формы, которая выделяет его из других, так что его можно распознать по его поведению и даже по внешнему виду, по его "личине". Для этого современного типа процессы распада остались позади, такой человек не поддается пониманию, исходящему из понятия "индивид", ему чужды ценности "гуманизма". Но существенным остается признание реальности процессов, которые проявляясь с особой силой в ситуации современной тотальной войны, в других формах и с иной степень интенсивности повторяются и в мирные времена, в высокомеханизированном человеческом существовании, когда они находят пригодное сырье. Наряду с этим они стремятся принудить индивида к поражению и заменить его безличным и взаимозаменяемым "типом", что выражается в определенной однообразности - лица мужчин и женщин обретают черты "личин", "металлических масок у одних, косметических - у других": в жестах и в облике сквозит нечто подобное "абстрактной жестокости", чему соответствует все более широкое место, которое завоевывают в современном мире техника, число и геометрия, и что относится к объективным ценностям.
Несомненно именно здесь следует искать те важнейшие стороны современного существования, в связи с которыми заговорили о новом варварстве. Но, спросим вновь, какая "культура" способна противостоять этому, став убежищем для "личности"? Мы не находим достойных ориентиров. Юнгер безусловно заблуждался, полагая, что активные процессы типического "обезличивания" в основном соответствуют эволюции мира, который готов преодолеть буржуазную эпоху (да и сам он мало помалу был вынужден прийти к совершенной иной точке зрения). Напротив, именно преобладающие сегодня разрушительные и пассивные процессы оказывают и будут оказывать все более детерминирующее влияние, результатом которого может стать лишь тусклое однообразие, "типизация", лишенная измерения глубины и всего "метафизического", которая низводит человека на еще более низкий экзистенциальный уровень, чем уже достаточно проблематичный уровень индивида и личности.
Позитивные возможности открыты лишь незначительному меньшинству, состоящему исключительно из людей, в которых изначально заложено или может пробудиться трансцендентное измерение. Понятно, что это возвращает нас к единственно интересующей проблеме. Только особого рода люди способны пойти иным путем развития, чем тот, по которому движется "мир, лишенный души", мир машин, техники и крупных современных городов, всего, составляющего чистую реальность и объективность, которая предстает холодной, нечеловеческой, угрожающей, лишенной интимности, обезличивающей, "варварской". Лишь полностью принимая эту реальность и эти процессы человек иного типа может обрести свою сущность и присущий ему облик, в соответствии со своим внутренним призванием; пробуждая в себе измерение трансцендентности, сжигая остатки индивидуальности, он способен отыскать в себе абсолютную личность.
Для этого нет необходимости рассматривать лишь исключительные и экстремальные ситуации. Речь идет об общем стиле нового активного реализма, который освобождает и открывает пути даже в сердце хаоса и мира, окрашенного исключительно в серые тона. Символом такого мира становится машина, так же как и все созданное в чисто функциональном духе (особенно это касается архитектуры) в отдельных областях современного мира. Как символ машина обретает форму, порожденную средствами, которые точно и объективно приспособлены для достижения конкретной цели, при этом все избыточное, произвольное, "отвлекающее" или субъективное полностью исключается; это форма точно реализующая определенную идею (в данном случае идею цели, для которой она предназначена). Таким образом, на своем уровне она обладает в некотором роде той же ценностью, что и чистая геометрическая форма в классическом мире, число, как сущность и дорический принцип "ничего лишнего". Говорят о "метафизике" машины и новых "архетипах", которые заявляют о себе в совершенных механических и функциональных формах нашего времени. Если это лишено всякого смысла в прозаическом плане материальной и повседневной современной действительности, то, несомненно, обретает смысл как раз в символическом плане, на котором мы не видим ничего похожего на "механизацию", "рационализацию" и утилитарность, но лишь ценность формы и любовь к форме, где не следует смешивать объективность с бездушием и где существует возможность отыскать уже упомянутый путь к безличному совершенству в любом творении.
Любопытно отметить, что среди различных движений, появившихся после первой мировой войны, уже вырисовывалось течение подобного рода, лозунгом которого стало "новая объективность" (Neue Sachlischkeit). Книга Ф. Мацке (F. Matzke) "Jugend bekennt: so sind Wir!" показывает, "что речь идет не о тех чаяниях, которые могут быть удовлетворены на уровне искусства и литературы, но скорее о внутренней форме, которую общие объективные процессы эпохи придали определенному типу человека нового поколения, помимо его собственного желания". На этом уровне реализм определяется в понятиях холодности, ясности, серьезности и чистоты; разрыв с миром сентиментализма, "проблем Я", трагического мелодраматизма, со всем наследием сумеречной эпохи, романтизма, идеализма и "экспрессионизма" -- это реализм, включающий в себя сознание тщетности Я и отказ от придания себя значения в качестве индивида. Мацке пишет: "Мы объективны поскольку, для нас, реальность вещей велика, беспредельна, а все человеческое слишком мелко, обусловлено и осквернено "душой"". Он говорит о языке вещей и действий, который должен заменить язык чувств, о внутренней форме, не имеющей ничего общего с книгами, культурой или наукой, и которая может быть более чистой у "варвара", чем у "цивилизованного" представителя буржуазного мира. Поэтому он говорит об "аскетической объективности" и обращается к формуле Стравинского "заморозить вещи".
Важно подчеркнуть, что в основе такой установки нет ни пессимизма, ни скрытой "философии отчаяния": нет следования ценностям и целям, которые признаны отныне иллюзорными, бессильными руководить реальностью или неадекватными по отношению к ней: не существует самого их смысла и поэтому действие становится свободным в чистой и холодной атмосфере. Мацке, подбирая аналогии в области искусства, обращается к критериям, которыми руководствовался Альбрехт Шеффер при переводе Гомера: сделать "высоким все далекое, иное, чуждое", подчеркнуть "не эпизодическое и сентиментальное, но монументальное величие, лаконичное и строгое в противовес трогательному, загадочное в противовес знакомому, мрачное и грубое в противовес приглаженному и отшлифованному". Действительно, существенными чертами этой новой установки являются именно дистанция, высота, "монументальность", краткость, отстраненность ото всякого теплого соседства, "человечности", излияния, "выразительности": стиль объективности в фигурах, стиль сдержанности и величия в формах.
Но, помимо искусства, затрагивались и общие черты поведения и восприятия существования, так как по сути утверждение, согласно которому искусство является одной из наиболее высоких человеческих способностей, позволяющих раскрыть сущность мира, совершенно справедливо считалось преодоленным и устаревшим. Любовь к ясности составляет часть объективного стиля: "Лучше желать некрасивого и ясного, чем красивого и скрытого покровом". Необходимо чтобы мир вновь обрел устойчивость, покой, ясность и обнаженность. "В конечном счете, даже жизнь души имеет для нас значение лишь в виде вещи, существующего факта, с теми же чертами объективности и фатальности" -- писал Мацке. "Вместо того, чтобы рассматривать мир, исходя из души, мы скорее готовы исходя из мира, рассматривать душу. И тогда все предстает нам более ясным, естественным, очевидным, а все субъективное кажется все более незначительным и смехотворным".
После первой мировой войны, функциональная архитектура побуждалась течениями подобными Neue Sachlischkeit. В этих движениях прозвучала тема нового классицизма, понимаемого именно как стремление к форме и упрощению, к "дорической" линии и сущности, утверждаемой в противоположность царившему доныне произвольному, фантастическому и "изящному" индивидуалистическому буржуазному искусству. Можно вспомнить и Esprit nouveau, французское движение, имевшее особые связи с представителями функциональной архитектуры. Схожее движение зарождается также в Италии с момента провозглашения Бонтемпелли "новечентизма", хотя там оно ограничивается дилетантизмом литераторов и не выходит за рамки простых "намерений". Бонтемпелли противопоставлял "романтическому веку от Иисуса Христа до русских балетов (?)", новый век, который должен развиваться под знаком "магического реализма" и "нового классицизма", тогда как другие говорили о новом дорическом стиле эпохи небоскребов, алюминия и стекла.
Хотя по сути дела новый реализм имел довольно косвенное отношение к интересующему нас предмету, тем не менее он содержит в себе "валентности", которые можно отнести к высшему, духовному уровню, если поставить перед собой задачу развернуть в положительном направлении опыт современного мира. Сегодня существуют объективные процессы, которые свидетельствуют о явном оскудении по сравнению с предшествующим миром индивида и "личности". Для того, кто поддерживает внутреннее напряжение, свойственное измерению трансцендентности, это оскудение может обрести положительный характер упрощения и "выявления сущности" бытия в духовном мире, пребывающем в стадии разложения.
Раз уж мы заговорили о "валентностях" нового реализма, хотя они, преимущественно, и являются полностью "закрытыми", следует четко разграничить реализм, потенциально способный содержать упомянутое нам значение от его побочных продуктов, принадлежащих области чистого нигилизма, каковыми являются неореализм и марксистский реализм. Это разграничение тем более необходимо, поскольку между первым и двумя вторыми существую скрытые связи.
В принципе, эти побочные продукты проявляются почти исключительно в области искусства и литературной критики с политическим уклоном. Не стоит долго говорить о неореализме, зародившемся в Италии после второй мировой войны. Он характеризовался совершенно явной тенденцией выдавать за человеческую реальность в художественной сфере (где эта установка оказалась исчерпанной благодаря счастливому стечению обстоятельств) исключительно наиболее тривиальные и жалкие стороны существования, отдавая предпочтение низшим и наиболее уязвимым слоям общества. Этот реализм, лишенный всякой, даже виртуальной глубины послужил выражением мудрствований некоторых буржуазных интеллектуалов, рядящихся под "человека с улицы". Сплошные общие места, проникнутые пафосом отверженных, в "лучшем" случае пристрастие к уродству и мазохизму, желание выставить напоказ все неудавшееся, самое низкое и самое порочное в человеке. Существует целый ряд романов - не имеет смысла цитировать имена - в которых эта тенденция проявляется без всяких обиняков, нередко смешиваясь с наиболее иррациональными и мрачными разновидностями экзистенциализма. Противозаконность присвоения себе права говорить от имени "реальности" со стороны тех, кто даже в нынешней жизни составляет не более, чем часть от всей реальности, столь очевидна, что об этом даже не стоит говорить далее.
Более любопытно отметить тенденциозное использование "новыми реалистами" марксистского толка того, что скорее заслуживает названия "веризма" (правда крайне ограниченного радиуса действия), нежели реализма. Последний выделяет упомянутые нами односторонние аспекты существования в целях пропаганды и общественного политического воздействия, исходя из избитого правила, гласящего, что "пороки человечества есть следствие буржуазно-капиталистических общественно-политических структур". Мы уже объясняли, что "человеческая цельность", которая подразумевается здесь, это цельность "последнего человека" Ницше, цельность стадного общественного животного. Соответствующие ему "реализм" и анти-идеализм следует оценивать именно с этой точки зрения. Их пылкая полемика против буржуазии и индивидуализма преследует одну единственную цель: низведение индивида до чисто коллективной ("социальной") жизни, при полном торжестве материальных и экономических ценностей; это низведение выдается за "интеграцию" и "новый пролетарский гуманизм" (у Лукача проскальзывает более правильное определение, когда он говорит о "плебейском гуманизме"). Похоже, что реализм здесь отождествляется с тривиальным примитивизмом (это частная форма упомянутой нами ранее экзистенциальной анестезии в мире, где умер Бог). Но истина, как известно, состоит в том, что рассматриваемый здесь реализм черпает свой особый характер из теории исторического материализма и прочих учений подобного рода, которые, несмотря на свои притязания на объективность и "научность", в действительности являются лишь "мифологией" и простой идеологией и находятся на том же уровне, что и идеологии "буржуазного идеализма", облеченные в лживые громкие слова, написанные прописными буквами. Подобные слова не исчезают из марксистского "нового реализма", а лишь заменяются другими, принадлежащими к еще более низкому уровню и служащими центром нигилистической мистики sui generis и воплощаемыми в идейные силы, предназначенные для воздействия на подсознательные слои масс. Это полностью опровергает "реалистичный" характер "марксистского реализма" и показывает сколь он далек от достижения той нулевой отметки ценностей и сколь чужд он тому, что может однажды родится из ясного, отстраненного, объективного видения жизни и позитивной экзистенциальной неспособности попадать под влияние какого бы то ни было "мифа". Эта последняя черта соответствует наиболее глубинной потребности "нового реализма", который мы занимались чуть выше, говоря о Neue Sachlischkeit и других родственных ему движениях, у которых мы можем позаимствовать то, что с нашей точки зрения имеет позитивное содержание: упрощение, целиком включающее в себя оскудение и обесцвечивание "ценностей личности", тем не менее, не должно быть связано с падением уровня и для свободного человека может смениться обретением нового стиля поведения, приспособленного к объективным структурам современного мира.
