Статьи
Иной путь
Фашизм
Бритоголовые
Реакция
Дума
об антифашизме
Об эзотериках,
оккультистах и прочей
дряни...
Призрак бродит по
России...
Национал-социализм
как мировоззрение
Юлиус Эвола - воин
традиции
"Стихийный
традиционалист"
Гвидо де Джорджио
Интервью вебзину
"Сумеречные тени"
Articles
Different Way
National Socialism as
Weltanschauung
Переводы
Юлиус Эвола
Ориентации
Фашизм с точки
зрения правых
Люди и руины
Оседлать тигра
Восстание против
современного мира
Предисловие к книге
Густава Майринка
"Ангел Западного
окна"
Последнее интервью
Ален де Бенуа
Загадка Гитлера
Жорж Ваше де Лапуж
Определение
арийского
Эдоардо Лонго
Метаполитическая
реакция: "Расовый
гнозис"
История и перспективы
расовой культуры в
Италии
Рене Генон
Инициация
и духовная
реализация
Письма Гвидо де
Джорджио
Гвидо де Джорджио
Римская
традиция
Рене Генон:
в поисках
Бога
Патрик
Труссон
Сакральное
и миф
Эндрю Макдоналд
Дневники
Тёрнера
Без автора
Современность
и
Традиция
в работе
Раймона
Абеллио
Библиотека
Мартин Хайдеггер
Метафизическая
концепция
Ницше и
её роль в
европейском
мышлении
Бенито Муссолини
Доктрина
фашизма
Людвиг
Клагес
Почему,
поднимая
покрывало
Изиды,
находят погибель?
Армин
Мёлер
Фашистский
стиль
Общество. Кризис патриотизма
Перейдем теперь к собственно социальной области. В ней наиболее заметны последствия процесса разложения всех органических единств: касты, рода, нации, родины, наконец, самой семьи. Даже там, где эти единства еще не претерпели окончательного распада, они отныне потеряли всякую опору на живую силу, связанную со значением, и сохраняются лишь в силу чистой инерции. Мы уже видели, как это происходит, говоря о личности: то, что существует сегодня, это неустойчивая масса "индивидов", лишенная органических уз, масса, поддерживаемая внешними структурами или перемалываемая бесформенными и переменчивыми коллективными движениями. Сохраняющиеся еще различия более не являются подлинными различиями. Классы сегодня представляют собой лишь быстро сменяющиеся экономические классы. Здесь по-прежнему сохраняют свою актуальность слова Заратустры: "Чернь наверху, чернь внизу! Что еще значит в наши дни "богатый" или "бедный"? Я отказываюсь проводить различие между первыми и вторыми". Реальные иерархии сегодня носят исключительно технический характер и складываются их специалистов, обслуживающих материальное благо, преимущественно искусственные потребности и "развлечения" человеческого животного: это иерархии, лишенные смысла, в которых нет никакого места тому, что определяется как ранг и внутреннее превосходство.
Вместо традиционных единств - особых сословий, категорий, каст или функциональных классов - с которыми каждый был связан благодаря сверхиндивидуальному принципу, каковой выстраивал всю его жизнь целиком, придавая ему смысл и особое направление, сегодня возможны лишь временные союзы, подчиненные чисто материальным интересам индивидов, которые способны объединяться исключительно на этой низменной основе: профсоюзы, синдикаты, партии. Бесформенное состояние народов, превратившихся в простые массы достигло такой степени, что единственным возможным порядком остается лишь тот, который по необходимости носит централизующий и принудительный характер. Гипертрофированные централизующие структуры, свойственные и неизбежные для современного государства, постоянно преумножающие свое вмешательство в личную жизнь и накладывающие все большие ограничения, несмотря на провозглашенные демократические свободы, если и препятствуют окончательному воцарению хаоса, то, в ответ, стремятся разрушить все органические узы и единства, еще способные выжить; крайний предел этого социального уравнивания достигается с установлением откровенно тоталитарных обществ.
С другой стороны, нелепость, присущая устройству современной жизни, наиболее резко проявляется в экономических аспектах, которые отныне обрели окончательно определяющий и регрессивный характер. С одной стороны, свершился окончательный переход от экономики необходимого к экономике избыточного, одной из причин чего стало перепроизводство и прогресс индустриальной техники. Но для того, чтобы производимая продукция находила сбыт, перепроизводство требует поддержания и возбуждения у масс максимума потребностей: потребностей, которым - по мере того, как они становятся привычными и "нормальными" -- сопутствует все нарастающая обусловленность индивида. Таким образом, первым фактором здесь является сама природа производственного процесса, который в своем неукротимом беге практически растаптывает современного человека, подобно "спущенному с цепи исполину", не способному остановиться в полном согласии с правилом: Fiat productio, pereat homo! (Вернер Зомбарт) (Да будет продукция, да сгинет человек! - прим. перев.). Даже если в капиталистической системой эти факторы не ограничены алчной погоней за прибылью и дивидендами, но являются также отражением объективной необходимости в новых капиталовложениях, препятствующих застою, который способен парализовать всю систему, то другая, более общая причина бессмысленного роста продукции в рамках экономики избыточного кроется в необходимости обеспечения занятости рабочей силы в целях борьбы против безработицы: так что принцип перепроизводства и предельной индустриализации из внутренней потребности частного капитала стал в большинстве государств категорической директивой планируемой социальной политики. Так замыкается порочный круг, в полном противоречии со сбалансированной системой, в которой эти процессы не выходят за четко определенные рациональные границы.
Еще более существенной причиной нелепости современного существования несомненно является необузданный и все более увеличивающийся рост населения, идущий наряду с режимом масс и поощряемый демократией, "научными завоеваниями" и недифференцированной системой социальной поддержки. Эпидемия или одержимость воспроизводством на деле является основной силой, которая безостановочно питает и поддерживает всю современную экономическую систему, все глубже затягивая индивида своими безостановочно вращающимися шестеренками. Среди прочего это является явным доказательством смехотворности мечты о могуществе, которую питает современный человек: этот творец машин, властелин природы, зачинщик атомной эры находится, пожалуй, на более низком уровне, чем даже животные или дикари в том, что касается вопросов пола: он не способен обуздать даже простейшие формы сексуального влечения со всеми вытекающими из этого последствиями. В полном подчинении слепому року он безостановочно и безответственно умножает бесформенную человеческую массу и обеспечивает основной движущей силой искусственную и все более обуславливаемую систему хозяйственной жизни в современном обществе, одновременно порождая неисчислимые очаги нестабильности и социальной и международной напряженности. Таким образом порочный круг замыкается также и с иной точки зрения: массы, как потенциальный излишек рабочей силы, питают перепроизводство, которое, в свою очередь, требует увеличения рынков сбыта и возрастания общей массы, способной поглотить все произведенное. Не стоит пренебрегать и тем фактом, что показатель демографического роста тем выше, чем на более низкой ступени общества стоит индивид, что составляет дополнительный фактор регрессии.
Наблюдения подобного столь очевидны, что стали уже банальными и могут быть легко продолжены и подкреплены частными фактами. Однако имеет смысл вкратце указать на наиболее значимые пункты, чтобы обосновать внутреннюю отрешенность не только по отношению к миру современной политики, но также и к обществу в целом: человек иного типа не может составлять часть "общества", которое подобно нашему является бесформенным и не только опустилось до уровня чисто материальных, экономических и "физических" ценностей, но продолжает свою безумную гонку, развиваясь под знаком абсурда. "Аполитея", таки образом, требует занятия твердых позиций против любого социального мифа. Речь идет здесь не только о крайних, откровенно коллективистских формах этого мифа, об идеологиях, которые придают смысл личности как таковой исключительно лишь поскольку она принадлежит к данному классу или партии и провозглашают, как в марксистско-советской зоне, что индивид не обладает собственным существованием вне общества, отвергая всякую возможность личной судьбы или счастья, отличных от "коллективных". Равным образом следует отвергнуть и более общий и смягченный идеал "общности", который столь часто служит сегодня лозунгом в так называемом свободном мире, после исчезновения идеала подлинного государства. Интересующий нас здесь человек иного типа ощущает себя полностью вне общества и отрицает всякое моральное основание за теми, кто претендует на включение его в эту нелепую систему. К подобного рода людям относятся не только те, кто стоит вне общества, но и те, кто выступает против "общества" - против этого общества. Помимо того, что все это не затрагивает его непосредственно (поскольку его путь не пересекается с теми дорогами, которыми идут его спутники), он является последним человеком, кто согласится признать законность мер, направленных на приведение в "норму" и "излечение" ради возвращения в общество тех элементов, которые отказываются принимать дальнейшее участие в этой игре и которых клеймят словечком "асоциалы" - этим страшным проклятием, налагаемым демократическими обществами. Нам уже доводилось говорить о том, что сокровенным смыслом этих мер является стремление усыпить тех, кто способен разоблачить абсурдный и нигилистический характер современной коллективной жизни, невзирая на все "социальные" личины и соответствующие им идеологии.
Теперь, от общих рассуждений мы можем перейти к изучению кризису, который претерпевают сегодня определенные идеалы и некоторые частные учреждения предшествующего периода, чтобы уточнить как к ним следует относиться.
Для начала рассмотрим понятия родины и нации. Эти понятия, особенно после второй мировой войны, претерпевают очевидный кризис. С одной стороны, это стало следствием объективных процессов: крупные экономические и политические силы, пришедшие в движение, делали границы все более относительными и значительно сузили принцип национального суверенитета. Отныне стремятся рассуждать в терминах обширных пространств и сообществ, либо наднациональных "фронтов" и, учитывая нарастающее однообразие обычаев и жизненных устоев, превращение народов в массы, развитие и облегчение средств коммуникации, все собственно "национальное" обретает почти провинциальный характер, становясь местным курьезом.
С другой стороны, кризис затронул и сам образ чувств; это связано с закатом вчерашних мифов и идеалов, к которым - после мировых потрясений и крушений последних времен - человек начал относится все более скептически и каковые уже не пробуждают у людей ни малейшего энтузиазма.
Здесь, как и в других случаях, следует четко вычленить точный предмет этого кризиса и определить его ценность. Повторимся, речь идет не о подлинном традиционном мире, но о концепциях, зародившихся и утвердившихся по сути дела наряду с разрушением этого мира и, прежде всего, с восстанием третьего сословия. "Родина" и "нация" в современном понимании, рожденном политическими мифами и коллективными идейными силами, были практически неизвестны традиционному миру. Он знал лишь национальности, этнические слои и расы, которые воспринимались как природная данность, лишенная особой политической ценности, которую они обрели в современном национализме: они составляли сырье, делимое на иерархии и подчиненное высшему принципу политического господства. В большинстве случаев этот высший принцип был основополагающим элементом, а нация - элементом вторичным и производным, так как единство языка, территории, "естественных границ", относительная этническая однородность, возникшая как результат столкновения и смешения разной крови, не существовали в начале и, как правило, стали итогом многовекового процесса формации, который был спровоцирован политическим центром и феодальными узами преданности последнему.
Кроме того, известно, что политические нации и национальные государства возникли на Западе в час заката вселенского единства Средневековья, как следствие распада, сопровождавшегося отпадением отдельных единств от целого (мы уже упоминали об этом в предыдущей главе), который на международном, континентальном уровне отражал тот же аспект, который внутри каждого отдельного государства, привел к отчуждению индивида, социальному атомизму и гибели органического понятия государства.
Наконец, до некоторой степени одновременно шло два параллельных процесса. Первый исторический пример нам дает Франция времен Филиппа Прекрасного. Уже там заметно, что путь к национальному государству идет наряду с анти-аристократическим процессом, началом разрушения сословного деления, свойственного органическому обществу, что является следствием абсолютизма и учреждения централизованных "общественных властей", которые по необходимости занимают все большее место в современных государствах. Кроме того, существует тесная связь между провозглашением "прав человека и гражданина" в 1789 г. и идеями родины, нации и революции. Само слово "патриот" не было известно до французской Революции; впервые оно появляется между 1789 и 1793 гг. и им пользуются для обозначения сторонников революции, сражавшихся против монархии и аристократии. Точно также в европейских революционных движениях 1848-1849 гг. нередко существовала нерасторжимая связь между "народом", "нацией" "патриотизм", с одной стороны, и революцией, либерализмом, конституционализмом, республиканскими и антимонархическими тенденциями, с другой.
Именно в подобной атмосфере, в рамках буржуазной революции третьего сословия понятия "родины" и "нации" обретают политический смысл и ту ценность мифа, которая обретала все более ясные формы по мере развития откровенно националистических идеологий. "Патриотические" и "национальные чувства", таким образом, связаны с мифологией буржуазной эпохи и лишь в эту эпоху, то есть сравнительно короткий период, тянущийся от французской Революции до первой или даже второй мировой войны, идея нации играла определяющую роль в истории Европы, в тесной связи с демократическими идеологиями (к слову сказать, ту же роль, требующую тех же предпосылок, то есть внутреннего разрыва с традиционным миром и стремлением к модернизму, она играет сегодня среди не европейских народов, стремящихся к независимости).
Переход от смягченных форм патриотизма к радикальным националистическим формам выявил регрессивный характер этих тенденций, так же как и их вклад в появление человека массы в современном мире. Националистической идеологии свойственно рассматривать родину и нацию как высшие ценности, мыслить их как некие мистические сущности, чуть ли не наделенные собственной жизнью и имеющие абсолютное право над индивидом - тогда как в реальности они являются лишь разъединяющими и бесформенными реальностями, в том смысле что отрицают всякий подлинный иерархический принцип и любой символ или знак трансцендентного авторитета. В общем, основы политических единств, образованных подобным образом полностью противоположны тем, на которых строилось традиционное государство. Действительно, как мы говорили, скрепами традиционного государства были преданность и верность, не связанные с натуралистическим фактом принадлежности к нации; это был принцип порядка и верховной власти, основу которого составлял не натурализм, благодаря чему он мог иметь значение на пространствах, населенных разными народами; это были, наконец, достоинства, особые права, касты, которые объединял или разделяли индивидов "по вертикали", вне общего "горизонтального" знаменателя или основы, отраженной в понятиях "нации" или "родины". Одним словом, речь шла об объединении, идущем сверху, а не снизу.
С учетом этого современный кризис понятий и чувства родины и нации (как объективный, так и идеальный) предстает в ином свете. В данном случае речь опять идет о распаде, затрагивающем нечто, уже изначально имевшее негативный и регрессивный характер: эти разрушения могли, таким образом, иметь смысл освобождения, если бы направленность процессов распада в целом была бы иной, нежели мы имеем сегодня, когда они ведут к еще более проблематичной ситуации. Несомненно, для интересующего нас типа человека не имеет смысла оплакивать этот кризис и пытаться противодействовать ему в условиях "режима остатков". Пустота сможет заполниться и позитивное сможет сменить негативное лишь если древние принципы возродятся в новых формах, за счет замены единств натуралистического типа, которые находятся в процессе распада, единствами иного типа; если объединять и разделять будут уже не родины и нации, но идеи; если это будет не сентиментальная и иррациональная привязанность к коллективизирующему мифу, имеющая решающий характер, но система свободных, максимально персонализированных и лояльных связей, что, само собой, требует наличия вождей, обладающих качествами представителей высшей и незыблемой власти. Создание наднациональных "фронтов" имеет смысл лишь в том случае, если они будут пронизаны подобным духом, как то было во времена различных имперских союзов, последним из которых стал Священный Союз. То, что вырисовывается сегодня, как следствие кризиса национальных суверенитетов, является лишь ублюдочной подделкой: силовые блоки, объединенные исключительно материальными, экономическими и "политическими" в отрицательном значении этого слова интересами, лишенные всякой идеи. Отсюда вытекает уже отмеченная выше бессмысленность противостояния двух крупнейших групп, существующих сегодня, демократического "Запада" и коммунистического, марксистского "Востока". Вследствие отсутствия третье силы иного характера, отсутствия подлинной идеи, способной объединять и разделять вне рамок родины, нации или анти-нации, единственной перспективой остается незримое и не признающее границ единство тех редких индивидов, которых роднит общая природа, отличная от современного человека, и одинаковый внутренний закон. Собственно практически в этом же смысле Платон говорил о подлинном государстве, как идее, и ту же точку зрения позднее разделяли и стоики. В незримой форме именно подобного типа единство лежало в основе различных Орденов и последний его отблеск, значительно искаженный и извращенный, сквозит в различных тайных обществах, типа масонства. Если новые процессы должны начаться именно в конце цикла, то именно в единствах подобного рода, они найдут свою точку отсчета. Именно тогда (даже на уровне действия ) сможет высвободиться то, что есть позитивного в кризисе идеи родины, рассматриваемой скорее как миф романтического буржуазного периода, нежели как естественный факт, который практически не имеет значения по отношению к единству иному типа: принадлежность к одной родине или к одной земле сменится причастностью или непричастностью к одному делу. "Аполитея", современная отрешенность таит в себе эту вероятную будущую возможность. Здесь вновь, следует четко видеть отличие указанной нами позиции от последних плодов современного политического истощения, которые выражаются в бесформенном гуманистическом космополитизме, в поползновениях тех, кто тщится быть "гражданином мира".
